Где-то сзади и справа, за рекой, гремело глухо, ровно, но здесь стояла тишина, от которой меня качнуло, словно от удара. Митрич высадил нас к первым двум ранее переправленным группам и мы потихоньку во тьме двинулись вглубь берега.
Пахло рекой, тиной и дымом. Но не тем дымом, что там, тут пахло дымком костра, махоркой, кашей. Живым.
— Сюда, сюда давай, — из темноты вышел кто-то в накинутой на плечи шинели, немолодой, с фонарём, прикрытым ладонью. — Все ходячие? Раненые есть? Санбат вон, под бугром палатка. Старшина я тут, на сборном пункте. Кубарев. Сколько вас?
— Одиннадцать… — сказал я и поправился, поняв, что считаю с Хомяковым. — Десять плюс я.
— Живых считай, лейтенант, — мягко сказал Кубарев. — Живых. Мёртвых там оставили?
— Двоих под обрывом.
— Все мы под обрывом кого-то оставили, — он посветил мимо меня, на собравшуюся вокруг роту. — Это вас всего-то?
— Всего.
Он не стал ахать, тёртый, наверное, за эти недели навидался.
— Кухня работает, — сказал он просто. — Есть каша, чай, махорка. Садись, кто где стоит, раненых санитары заберут. Никто вас тут не тронет до утра, спите, если сможете.
Вот это «если сможете» он сказал так, что я понял, люди, что приходят с того берега, не могут тут спать.
Мои опустились прямо на песок. Гуськов сел, положил «Максим» рядом, погладил кожух ладонью, как собаку, Лукич уронил голову на колени и не двигался. Дорохов достал книгу, но писать не стал, держал обеими руками, как хлеб.
Он посидел, потом всё-таки развернул клеёнку, поднёс книгу к фонарю, что оставил Кубарев, и стал проставлять числа тем, кого вписал на ощупь, в темноте, у воды. Губы у него шевелились. Он не молился, читал сам себе список: Гаврила, Никола, Тишка, Ерёмин, Хомяков, сверял, чтоб никого не пропустить, чтоб все числа сошлись. Для него это и была молитва.
— Семён Кузьмич, — сказал я. — Оставь до утра, глаза сломаешь.
— Не оставлю, товарищ младший лейтенант, — он не поднял головы. — Утром другие прибавятся, потому этих надо дописать сегодня, а то смешаются дни, и выйдет, что человек не тогда помер. Нехорошо. У человека день смерти один, его не сдвинешь.
Я не нашёлся что сказать, оставил его с книгой и фонарём.
Кто-то сунул мне в руки горячий котелок, кажется, пшёнка с салом. Дух пошёл такой, что аж рот свело, я и не помнил, когда ел в последний раз. Второй санитар обходил роту, тыкал каждому котелок, кружку.
Беленький взял кружку с чаем, обхватил её двумя ладонями и вдруг засмеялся сначала тихо, потом громче, нехорошо, тряско.
— Аркадий? — окликнул его я.
— Горячий! — выговорил он сквозь смех. — Товарищ младший лейтенант, он горячий! Думал, я уже… А он горячий! — смех сорвался, а он сидел, тряс плечами, и было не понять, смеётся Беленький или наоборот.






