— Товарищ младший лейтенант, — Катя нагнала меня, пилотка сбилась набок, лицо белое. — Гладышев уже там, у писарей.
— Идём.
Эвакопункт оказался длинным дощатым бараком, сколоченным наспех, и очередь к нему стояла такая, что хвост терялся за палатками. Бабы с узлами, старики, дети, раненые, у кого рука на перевязи, у кого голова стояли молча. В такой очереди не разговаривают, берегут силы.
К торцовой стене барака были прибиты три фанеры, на которые пришпилены по нескольку листов со списками, написанными химическим карандашом от руки столбцами, рядом фамилия, имя, год. Живые на одной фанере, прибывшие с эшелонами на другой. К третьей, поменьше, с краю, никто близко не подходил. Я подошёл, прочёл: «Умершие в пути». Длинный список мелкими буквами.
Люди стояли перед этими фанерами, как перед иконами, водили пальцем по строчкам. Одна старуха читала вслух, шёпотом, каждую фамилию, будто молитву, и не находила нужной именно ей.
Гладышев нашёлся внутри, за перегородкой, где сидел молодой писарь в очках, замученный до такой степени, что даже не поднял головы, когда мы вошли. Его звали Сёмкин, я прочитал фамилию на фанерке, лежащей на столе.
— …за август, — говорил Гладышев тихо и настойчиво. — Детей везли отдельными группами или как?
— Как придётся везли, — Сёмкин макнул перо в почти пустую чернильницу, поскрёб по дну. — Кого с матерями, кого без. Безродных отдельно вписывали, это да. Вот журнал прибытия, только там, товарищ лейтенант, не все по фамилиям, маленькие дети себя не назовут.
— А как записывали?
— Ну, — Сёмкин пожал плечами. — «Мальчик, лет семь, волосы светлые» или «Девочка, назвалась Ниной, больше ничего». Бирку на руку и дальше. У кого ранение, тех в санбат, оттуда своим порядком.
Катя стояла у меня за плечом, я слышал, как она дышит коротко, через раз.
— Зорины, — сказала она. — Елена и Николай. Девочке двенадцать, мальчику девять, раненый в голову и в левую голень.
Сёмкин наконец поднял глаза, посмотрел на неё, на нас, на наши шинели в засохшей грязи, и что-то в нём сдвинулось. Молодой ещё, не заскорузлый до конца.
— В голову и в ногу? — он придвинул журнал. — Раненых мальчиков за август много, обычное дело. Сейчас посмотрю.
Он повёл пальцем по строчкам. Я следил за его пальцем и старался не смотреть на Катю.
— Николай Зорин… Нет такого, — он перелистнул. — Но безродных гляну. Раненые… Вот! «Мальчик, около десяти, черепное ранение и ранение левой голени, назвался Колей». Двадцать девятое августа.
— Двадцать девятого? Их же двадцать третьего увели, — сказала Катя.
— Это дата, когда к нам поступил, — пояснил Сёмкин. — Могло несколько суток пройти, покуда к нам доставили.
Катя качнулась, я поймал её за локоть.
— Куда его? — спросил я.
— В хирургический, палатка шесть. — Сёмкин провёл пальцем дальше.






