ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Кончина в наше время, второе рождение в 1942-м. Ты — младший лейтенант, и скоро Сталинград покажет, что такое настоящий ужас. Вдруг один человек способен переломить историю? Сталинград - 2 Сергей Сорокин Кончина в наше время, второе рождение в 1942-м. Ты — младший лейтенант, и скоро Сталинград покажет, что такое настоящий ужас. Вдруг один человек способен переломить историю? ==================== Глава 1. Второй день Первым проснулся не я, радио. Немецкий репродуктор за литейным складом захрипел, откашлялся и заговорил по-русски женским голосом, записанным на пластинку, с той жирной, сытой ласковостью, от которой сводило зубы. «Ру-усские солдаты! Ваше командование бросило вас, Волга у вас за спиной. Пе-ре-ходите…» — Опять эта девка! — сказал Беленький из темноты, не открывая глаз. — Третье утро подряд одно и то же, хоть бы репертуар сменили. Я к ней привыкать начинаю, товарищ младший лейтенант, нехорошо это. Я лежал на бетоне у станины токарного и смотрел вверх. Крыши над мастерской не было, её разнесло вчера. Сквозь рваные фермы проглядывало серое небо без солнца, и в этом небе стояла тишина, от которой хотелось выть. Тело знало эту тишину и подобралось само. Перед большим ударом всегда так: воздух густеет, звуки словно проходят сквозь воду. — Дорохов, — позвал я тихо. — Чем занимаешься? — Пишу, — отозвался старшина от угла, где мигала гильза-коптилка. — Ночью схоронили двоих из рабочих, Гаврилу и Николу, в книгу занёс. Патронов по обойме, где по две на винтовку, гранаты счит

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Товарищ младший лейтенант, — Катя нагнала меня, пилотка сбилась набок, лицо белое. — Гладышев уже там, у писарей.

— Идём.

Эвакопункт оказался длинным дощатым бараком, сколоченным наспех, и очередь к нему стояла такая, что хвост терялся за палатками. Бабы с узлами, старики, дети, раненые, у кого рука на перевязи, у кого голова стояли молча. В такой очереди не разговаривают, берегут силы.

К торцовой стене барака были прибиты три фанеры, на которые пришпилены по нескольку листов со списками, написанными химическим карандашом от руки столбцами, рядом фамилия, имя, год. Живые на одной фанере, прибывшие с эшелонами на другой. К третьей, поменьше, с краю, никто близко не подходил. Я подошёл, прочёл: «Умершие в пути». Длинный список мелкими буквами.

Люди стояли перед этими фанерами, как перед иконами, водили пальцем по строчкам. Одна старуха читала вслух, шёпотом, каждую фамилию, будто молитву, и не находила нужной именно ей.

Гладышев нашёлся внутри, за перегородкой, где сидел молодой писарь в очках, замученный до такой степени, что даже не поднял головы, когда мы вошли. Его звали Сёмкин, я прочитал фамилию на фанерке, лежащей на столе.

— …за август, — говорил Гладышев тихо и настойчиво. — Детей везли отдельными группами или как?

— Как придётся везли, — Сёмкин макнул перо в почти пустую чернильницу, поскрёб по дну. — Кого с матерями, кого без. Безродных отдельно вписывали, это да. Вот журнал прибытия, только там, товарищ лейтенант, не все по фамилиям, маленькие дети себя не назовут.

— А как записывали?

— Ну, — Сёмкин пожал плечами. — «Мальчик, лет семь, волосы светлые» или «Девочка, назвалась Ниной, больше ничего». Бирку на руку и дальше. У кого ранение, тех в санбат, оттуда своим порядком.

Катя стояла у меня за плечом, я слышал, как она дышит коротко, через раз.

— Зорины, — сказала она. — Елена и Николай. Девочке двенадцать, мальчику девять, раненый в голову и в левую голень.

Сёмкин наконец поднял глаза, посмотрел на неё, на нас, на наши шинели в засохшей грязи, и что-то в нём сдвинулось. Молодой ещё, не заскорузлый до конца.

— В голову и в ногу? — он придвинул журнал. — Раненых мальчиков за август много, обычное дело. Сейчас посмотрю.

Он повёл пальцем по строчкам. Я следил за его пальцем и старался не смотреть на Катю.

— Николай Зорин… Нет такого, — он перелистнул. — Но безродных гляну. Раненые… Вот! «Мальчик, около десяти, черепное ранение и ранение левой голени, назвался Колей». Двадцать девятое августа.

— Двадцать девятого? Их же двадцать третьего увели, — сказала Катя.

— Это дата, когда к нам поступил, — пояснил Сёмкин. — Могло несколько суток пройти, покуда к нам доставили.

Катя качнулась, я поймал её за локоть.

— Куда его? — спросил я.

— В хирургический, палатка шесть. — Сёмкин провёл пальцем дальше.