На Катю, у которой на лице отразилось всё сразу: и надежда, и ужас перед этой надеждой, на Гладышева, который вытащил из бумажного океана одну строчку и держался теперь за неё, как за соломинку.
Зорькина или Зорина? Они или чужие? Живой мальчик или могила за школой, как за той палаткой под номером шесть?
— Едем, — сказал я.
Мы полезли в кузов полуторки, которая шла за Ахтубу, к селу Грачи-Погромное, где в бывшей школе жили безродные дети войны. И никто из нас троих не знал, кого мы там найдём: Катиных младших живых, или чужого мальчика с чужой сестрой, или свежий холмик земли, каких за последнее время насмотрелись до того, что уже не считали.
----------
Глава 6. Грачи
Когда мы вошли, нас встретил не детский смех, не плач, не визг, а тишина.
Полсотни детей в бывшем классе сидели вдоль стен на полу, на партах, сдвинутых в угол, на своих узелках, и молчали так, как молчат только взрослые. Никто не бегал, не орал, не дрался за место. Девочка лет пяти у окна держала в руке ложку и смотрела на дверь, будто в эту дверь кто-то должен войти.
— Тише, — сказала Катя за моей спиной, хотя мы не шумели.
Она это себе сказала.
Пахло карболкой, мокрой шерстью и чем-то кислым, так пахнет там, где много людей и мало мыла. Со двора тянуло дымом кухни, где-то за стеной звякали миски, и когда с той стороны открылась дверь, дети все разом повернули головы медленно, как подсолнухи.
— Очередь на обед, — сказал женский голос. — Не пускайте пока, они у меня по очереди едят, иначе давка.
К нам шла пожилая женщина в тёмном платке и в валенках, несмотря на сентябрь, с лицом учительницы. За ухом карандаш, в руках толстая растрёпанная тетрадь с торчащими закладками из газеты.
— Я заведующая Полина Аркадьевна, — она оглядела нас троих: меня, Катю, Гладышева в его аккуратной шинели. — По детей или с детьми?
— По детей, — сказал я.
— Все по детей, — она не удивилась. — Кого ищете?
Катя шагнула вперёд. Я видел, чего ей стоило сделать один шаг.
— Зорины. Елена, двенадцать лет, Николай, девять. Их в конце августа за Волгу свезли, мальчик раненый был в голову и ногу.
Полина Аркадьевна раскрыла тетрадь, полистала. У меня внутри всё стянулось в узел, и я знал, что у Кати тоже, потому что мы это уже проходили. Вчера, у того эвакопункта под обрывом, тоже нашёлся мальчик Коля с ранениями головы и ноги, что умер за три дня до нас, чужой, не тот. Когда мы стояли над свежим холмиком, Катя не плакала, а это выглядело страшнее слёз.
— Двадцать девятого августа прибыла партия с переправы, — сказала заведующая, ведя карандашом по строчкам. — Зорькина есть, девочка. Записана Зорькина Елена.
— Зорькина или Зорина? — быстро спросила Катя.
— Как назвалась, — Полина Аркадьевна подняла глаза. — Они, милая, себя как хочешь называют, один месяц Ивановым, другой месяц Петровым.






