Дорохов, старшина, и здесь не выпускал из рук ротную книгу, разложил на коленях, что-то вписывал огрызком карандаша.
— Семён Кузьмич, — сказал я. — Отдохни ты от неё.
— Отдохну, товарищ младший лейтенант. — он не поднял головы. — Погибших допишу за тот берег, — он помолчал. — Дату поставил двадцать девятое. Верно ведь, двадцать девятое?
— Двадцать девятое, — кивнул я, и это число встало мне поперёк горла. Верный ведь был расчёт, хотел спасти их, а вот… Носить это теперь мне с собой до конца жизни.
Беленький сидел с котелком, но не ел, гонял ложкой кашу по кругу.
— Аркадий, ешь.
— Не лезет, товарищ командир, — он усмехнулся криво. — Веришь, за рекой жрать хотел, аж кишки сводило, а пришли, где кормят, и не лезет. Организм у меня дурак, наоборот всё делает!
— А ты через силу.
— Через силу можно только пулю глотать, — он всё-таки зачерпнул, сунул в рот, пожевал. — Вот, довольны, товарищ командир?
Гуськов спал сидя, привалившись к колесу кухни, хромая нога вытянута, с пустым «Максимом» между колен. Кожух промыт и заново наполнен профильтрованной через тряпку водой из Волги, а вот лента пока пустая. Он и во сне держал руку на рукояти. Я не стал будить, пусть спит. Кто спит, тот не помнит.
Валю я нашёл поодаль. Она сидела на ящике, смотрела в одну точку. Контузия ещё не отошла, и говорить с ней надо было в лицо, громко.
— Валя, — я присел, поймал её взгляд. — Поела?
Она смотрела на мои губы, читала.
— Поела, — сказала слишком громко, как говорят глухие. — Тихо стало, товарищ командир, — она обвела рукой балку, берег. — Тихо. Не привыкну, всё жду, что вдарит.
— Вдарит ещё. Отдыхай пока.
— Орудия нет, — сказала она вдруг, и лицо дрогнуло. — Кто я теперь без орудия? Наводчик без пушки — пустое место.
— Дадут орудие, — пообещал твёрдо, хотя не знал наверняка. — Ты наводчик. Пушку найдём, а наводчика где я такого возьму? Отдыхай, отходи.
Степан Лукич сидел один поодаль ото всех, последний из заводских. Все его, Проскурин, Тишка, дед Никифор, Настасья, вся артель осталась там, на правом, в земле или без земли. Он крутил в пальцах где-то подобранную гайку. Я подсел.
— Лукич?
— А, — он не удивился. — Сижу вот, думаю, товарищ командир, куда мне теперь. К своей площадке не вернуться, наших нет, раненых определили в госпиталь, один я от всей артели, как палец.
— В роту, — сказал я. — Ты теперь наш, а заводского в тебе на десятерых.
Он посмотрел на гайку, сунул в карман.
— Стрелять-то я плохо умею.
— Научим. Черных научит.
Черных, снайпер, сидел рядом молча, он всегда молчал, и на своё имя только повёл глазом, кивнул. Значит, научит. Слова у него были дорогие, тратил редко.
Копылов, сержант, подошёл, тихо доложил, что люди накормлены, обмундирование сушится, вошебойку прошли, всех прогнали через горячий пар, вшей побили.






