ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Кончина в наше время, второе рождение в 1942-м. Ты — младший лейтенант, и скоро Сталинград покажет, что такое настоящий ужас. Вдруг один человек способен переломить историю? Сталинград - 2 Сергей Сорокин Кончина в наше время, второе рождение в 1942-м. Ты — младший лейтенант, и скоро Сталинград покажет, что такое настоящий ужас. Вдруг один человек способен переломить историю? ==================== Глава 1. Второй день Первым проснулся не я, радио. Немецкий репродуктор за литейным складом захрипел, откашлялся и заговорил по-русски женским голосом, записанным на пластинку, с той жирной, сытой ласковостью, от которой сводило зубы. «Ру-усские солдаты! Ваше командование бросило вас, Волга у вас за спиной. Пе-ре-ходите…» — Опять эта девка! — сказал Беленький из темноты, не открывая глаз. — Третье утро подряд одно и то же, хоть бы репертуар сменили. Я к ней привыкать начинаю, товарищ младший лейтенант, нехорошо это. Я лежал на бетоне у станины токарного и смотрел вверх. Крыши над мастерской не было, её разнесло вчера. Сквозь рваные фермы проглядывало серое небо без солнца, и в этом небе стояла тишина, от которой хотелось выть. Тело знало эту тишину и подобралось само. Перед большим ударом всегда так: воздух густеет, звуки словно проходят сквозь воду. — Дорохов, — позвал я тихо. — Чем занимаешься? — Пишу, — отозвался старшина от угла, где мигала гильза-коптилка. — Ночью схоронили двоих из рабочих, Гаврилу и Николу, в книгу занёс. Патронов по обойме, где по две на винтовку, гранаты счит

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Дорохов, старшина, и здесь не выпускал из рук ротную книгу, разложил на коленях, что-то вписывал огрызком карандаша.

— Семён Кузьмич, — сказал я. — Отдохни ты от неё.

— Отдохну, товарищ младший лейтенант. — он не поднял головы. — Погибших допишу за тот берег, — он помолчал. — Дату поставил двадцать девятое. Верно ведь, двадцать девятое?

— Двадцать девятое, — кивнул я, и это число встало мне поперёк горла. Верный ведь был расчёт, хотел спасти их, а вот… Носить это теперь мне с собой до конца жизни.

Беленький сидел с котелком, но не ел, гонял ложкой кашу по кругу.

— Аркадий, ешь.

— Не лезет, товарищ командир, — он усмехнулся криво. — Веришь, за рекой жрать хотел, аж кишки сводило, а пришли, где кормят, и не лезет. Организм у меня дурак, наоборот всё делает!

— А ты через силу.

— Через силу можно только пулю глотать, — он всё-таки зачерпнул, сунул в рот, пожевал. — Вот, довольны, товарищ командир?

Гуськов спал сидя, привалившись к колесу кухни, хромая нога вытянута, с пустым «Максимом» между колен. Кожух промыт и заново наполнен профильтрованной через тряпку водой из Волги, а вот лента пока пустая. Он и во сне держал руку на рукояти. Я не стал будить, пусть спит. Кто спит, тот не помнит.

Валю я нашёл поодаль. Она сидела на ящике, смотрела в одну точку. Контузия ещё не отошла, и говорить с ней надо было в лицо, громко.

— Валя, — я присел, поймал её взгляд. — Поела?

Она смотрела на мои губы, читала.

— Поела, — сказала слишком громко, как говорят глухие. — Тихо стало, товарищ командир, — она обвела рукой балку, берег. — Тихо. Не привыкну, всё жду, что вдарит.

— Вдарит ещё. Отдыхай пока.

— Орудия нет, — сказала она вдруг, и лицо дрогнуло. — Кто я теперь без орудия? Наводчик без пушки — пустое место.

— Дадут орудие, — пообещал твёрдо, хотя не знал наверняка. — Ты наводчик. Пушку найдём, а наводчика где я такого возьму? Отдыхай, отходи.

Степан Лукич сидел один поодаль ото всех, последний из заводских. Все его, Проскурин, Тишка, дед Никифор, Настасья, вся артель осталась там, на правом, в земле или без земли. Он крутил в пальцах где-то подобранную гайку. Я подсел.

— Лукич?

— А, — он не удивился. — Сижу вот, думаю, товарищ командир, куда мне теперь. К своей площадке не вернуться, наших нет, раненых определили в госпиталь, один я от всей артели, как палец.

— В роту, — сказал я. — Ты теперь наш, а заводского в тебе на десятерых.

Он посмотрел на гайку, сунул в карман.

— Стрелять-то я плохо умею.

— Научим. Черных научит.

Черных, снайпер, сидел рядом молча, он всегда молчал, и на своё имя только повёл глазом, кивнул. Значит, научит. Слова у него были дорогие, тратил редко.

Копылов, сержант, подошёл, тихо доложил, что люди накормлены, обмундирование сушится, вошебойку прошли, всех прогнали через горячий пар, вшей побили.