ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Кончина в наше время, второе рождение в 1942-м. Ты — младший лейтенант, и скоро Сталинград покажет, что такое настоящий ужас. Вдруг один человек способен переломить историю? Сталинград - 2 Сергей Сорокин Кончина в наше время, второе рождение в 1942-м. Ты — младший лейтенант, и скоро Сталинград покажет, что такое настоящий ужас. Вдруг один человек способен переломить историю? ==================== Глава 1. Второй день Первым проснулся не я, радио. Немецкий репродуктор за литейным складом захрипел, откашлялся и заговорил по-русски женским голосом, записанным на пластинку, с той жирной, сытой ласковостью, от которой сводило зубы. «Ру-усские солдаты! Ваше командование бросило вас, Волга у вас за спиной. Пе-ре-ходите…» — Опять эта девка! — сказал Беленький из темноты, не открывая глаз. — Третье утро подряд одно и то же, хоть бы репертуар сменили. Я к ней привыкать начинаю, товарищ младший лейтенант, нехорошо это. Я лежал на бетоне у станины токарного и смотрел вверх. Крыши над мастерской не было, её разнесло вчера. Сквозь рваные фермы проглядывало серое небо без солнца, и в этом небе стояла тишина, от которой хотелось выть. Тело знало эту тишину и подобралось само. Перед большим ударом всегда так: воздух густеет, звуки словно проходят сквозь воду. — Дорохов, — позвал я тихо. — Чем занимаешься? — Пишу, — отозвался старшина от угла, где мигала гильза-коптилка. — Ночью схоронили двоих из рабочих, Гаврилу и Николу, в книгу занёс. Патронов по обойме, где по две на винтовку, гранаты счит

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

«Лаптёжники», Ю-87, вывалились из серой рвани с включёнными сиренами; немцы вешали их на самолёты нарочно, чтобы ломать людям душу ещё до бомб.

— В укрытие! — заорал я. — Все под железо!

Земля встала дыбом.

Первая серия легла по двору. Волной поддало в спину, швырнуло на станину, зубы клацнули. В ушах лопнуло, и мир оглох, остался только визг сирен, пробивающийся даже сквозь вату, и толчки, толчки, толчки в колени, в живот, в сердце. Бетон подпрыгивал подо мной, как живой.

Я лежал, вжав лицо в маслянистую грязь, и считал промежутки между разрывами. Один заход, второй… Пыль и штукатурная взвесь висели стеной, свет пропал, будто выключили день.

В паузе резанул крик. Женский, короткий, тут же оборвавшийся.

Катя?!

Я пополз на голос, через битый кирпич, через что-то мягкое, что раньше было человеком. Катя стояла на коленях над Настасьей, ополченкой, бабой лет сорока, что так бесстрашно и ловко парой бутылок с КС расправлялась с танком. Осколок вошёл ей под лопатку. Настасья удивлённо смотрела в никуда.

— Не тронь её, — сказал я. — Ушла.

— Вижу, что ушла! — Катя вскинула на меня злые сухие глаза, слёзы у неё кончились после бомбёжки.

Вой ушёл. «Лаптёжники» отработали и уползли на запад загружаться заново, и в наступившей глухоте сквозь звон в черепе я услышал то, чего ждал.

Рычание моторов, лязг гусениц по битому кирпичу и поверх ровное, механическое «hurra» без души. Автоматчики и основная масса с карабинами шли за танками и кричали заученно, чтоб не так страшно было самим.

— Идут! — крикнул Черных сверху, со второго этажа, и тут же ударил его винтовочный выстрел. Раз. Пауза. Два… Снайпер не частил, бил командиров. Он находил в цепи того, кто махал рукой, выстраивая солдат, кто с картой, кто в фуражке вместо каски, и снимал его первым. Каждый его выстрел — минус чья-то голова, минус чей-то приказ.

Короткоствольный серый Т-4 весь в потёках грязи влез в пролом западной стены, разворотив её, как бык плетень, за ним второй. Пехота посыпалась по бокам, потекла между грудами лома.

— Гуськов! — рявкнул я вверх.

«Максим» наверху захлебнулся серией коротких злых очередей. Гуськов косил пехоту, отсекал её от брони, валил тех, кто справа, кто слева, чтоб осталось голое железо без прикрытия. Одна цепь легла в кирпич, вторая пёрла по головам первой.

— Валя! — заорал я в разбитое окно во двор. — Головной твой!

Не услышала. Или услышала?

Зенитка во дворе коротко оглушительно рявкнула бронебойным, Т-4 в проломе дёрнулся, будто налетел на стену, из-под башни плюнуло чёрным. Люк откинулся, оттуда полез танкист. Черных снял его на полпути, тот сполз обратно в люк и застрял, дёргаясь.

— Есть один! — чистый Валин голос прозвенел в дыму, счастливый детской злой радостью.