«Лаптёжники», Ю-87, вывалились из серой рвани с включёнными сиренами; немцы вешали их на самолёты нарочно, чтобы ломать людям душу ещё до бомб.
— В укрытие! — заорал я. — Все под железо!
Земля встала дыбом.
Первая серия легла по двору. Волной поддало в спину, швырнуло на станину, зубы клацнули. В ушах лопнуло, и мир оглох, остался только визг сирен, пробивающийся даже сквозь вату, и толчки, толчки, толчки в колени, в живот, в сердце. Бетон подпрыгивал подо мной, как живой.
Я лежал, вжав лицо в маслянистую грязь, и считал промежутки между разрывами. Один заход, второй… Пыль и штукатурная взвесь висели стеной, свет пропал, будто выключили день.
В паузе резанул крик. Женский, короткий, тут же оборвавшийся.
Катя?!
Я пополз на голос, через битый кирпич, через что-то мягкое, что раньше было человеком. Катя стояла на коленях над Настасьей, ополченкой, бабой лет сорока, что так бесстрашно и ловко парой бутылок с КС расправлялась с танком. Осколок вошёл ей под лопатку. Настасья удивлённо смотрела в никуда.
— Не тронь её, — сказал я. — Ушла.
— Вижу, что ушла! — Катя вскинула на меня злые сухие глаза, слёзы у неё кончились после бомбёжки.
Вой ушёл. «Лаптёжники» отработали и уползли на запад загружаться заново, и в наступившей глухоте сквозь звон в черепе я услышал то, чего ждал.
Рычание моторов, лязг гусениц по битому кирпичу и поверх ровное, механическое «hurra» без души. Автоматчики и основная масса с карабинами шли за танками и кричали заученно, чтоб не так страшно было самим.
— Идут! — крикнул Черных сверху, со второго этажа, и тут же ударил его винтовочный выстрел. Раз. Пауза. Два… Снайпер не частил, бил командиров. Он находил в цепи того, кто махал рукой, выстраивая солдат, кто с картой, кто в фуражке вместо каски, и снимал его первым. Каждый его выстрел — минус чья-то голова, минус чей-то приказ.
Короткоствольный серый Т-4 весь в потёках грязи влез в пролом западной стены, разворотив её, как бык плетень, за ним второй. Пехота посыпалась по бокам, потекла между грудами лома.
— Гуськов! — рявкнул я вверх.
«Максим» наверху захлебнулся серией коротких злых очередей. Гуськов косил пехоту, отсекал её от брони, валил тех, кто справа, кто слева, чтоб осталось голое железо без прикрытия. Одна цепь легла в кирпич, вторая пёрла по головам первой.
— Валя! — заорал я в разбитое окно во двор. — Головной твой!
Не услышала. Или услышала?
Зенитка во дворе коротко оглушительно рявкнула бронебойным, Т-4 в проломе дёрнулся, будто налетел на стену, из-под башни плюнуло чёрным. Люк откинулся, оттуда полез танкист. Черных снял его на полпути, тот сполз обратно в люк и застрял, дёргаясь.
— Есть один! — чистый Валин голос прозвенел в дыму, счастливый детской злой радостью.






