ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Кончина в наше время, второе рождение в 1942-м. Ты — младший лейтенант, и скоро Сталинград покажет, что такое настоящий ужас. Вдруг один человек способен переломить историю? Сталинград - 2 Сергей Сорокин Кончина в наше время, второе рождение в 1942-м. Ты — младший лейтенант, и скоро Сталинград покажет, что такое настоящий ужас. Вдруг один человек способен переломить историю? ==================== Глава 1. Второй день Первым проснулся не я, радио. Немецкий репродуктор за литейным складом захрипел, откашлялся и заговорил по-русски женским голосом, записанным на пластинку, с той жирной, сытой ласковостью, от которой сводило зубы. «Ру-усские солдаты! Ваше командование бросило вас, Волга у вас за спиной. Пе-ре-ходите…» — Опять эта девка! — сказал Беленький из темноты, не открывая глаз. — Третье утро подряд одно и то же, хоть бы репертуар сменили. Я к ней привыкать начинаю, товарищ младший лейтенант, нехорошо это. Я лежал на бетоне у станины токарного и смотрел вверх. Крыши над мастерской не было, её разнесло вчера. Сквозь рваные фермы проглядывало серое небо без солнца, и в этом небе стояла тишина, от которой хотелось выть. Тело знало эту тишину и подобралось само. Перед большим ударом всегда так: воздух густеет, звуки словно проходят сквозь воду. — Дорохов, — позвал я тихо. — Чем занимаешься? — Пишу, — отозвался старшина от угла, где мигала гильза-коптилка. — Ночью схоронили двоих из рабочих, Гаврилу и Николу, в книгу занёс. Патронов по обойме, где по две на винтовку, гранаты счит

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Тишка, молодой рабочий, ещё вчера шутил, что как перебьём тут фрица, отпросится домой к матери на побывку. Восемнадцать лет только недавно парню исполнилось, я даже фамилии его не знал, Дорохов знал, старшина всех записывал.

— Впиши, — прохрипел я.

— Уже.

Вместе с полднем пришёл второй заход авиации, а вслед за ним третий танковый навал, потом четвёртый. День слипся в одно долгое, вязкое усилие: держаться, не пустить, не побежать. Стреляли по счёту, Дорохов сам обходил бойцов, выдавая патроны из рук в руки, как хлеб в блокаду. Черных наверху молчал целыми часами, потом вдруг бил один раз, и внизу у немцев кто-то важный падал в кирпич. Гуськов на втором этаже молотил из «Максима». Вода в кожухе кипела, парила, он лил туда что придётся, а под конец, говорят, сам мочился в кожух, потому что воды не осталось вовсе, а без ней ствол сгорит.

В одну из пауз я поднялся к Гуськову на второй этаж проведать пулемёт и того, кто за ним. Пулемётчик сидел, привалившись к простенку, серый, мокрый, раненая нога вытянута, руки в ожогах от раскалённого кожуха.

— Держишься, Гуськов?

— Держусь, товарищ младший лейтенант, и дружок мой тоже, — он, не открывая глаз, похлопал «Максим» по кожуху, словно коня по шее. — Только пить просит, жажда у него постоянная. Мы с ним тут вдвоём спелись: я стреляю, он греется.

— Ленты?

— Полторы, — он всё-таки приоткрыл один глаз, красный, воспалённый. — Вот полторы ленты в немца вкачаю, а дальше штыком. Штыком я хуже, товарищ младший лейтенант, врать не стану, у меня руки к железу привычнее.

За его спиной, в углу, лежал убитый второй номер, мальчишка из вчерашнего пополнения, я даже не успел узнать имени. Гуськов не смотрел туда, нарочно не оборачивался.

— Помощник?

— Был, — Гуськов сглотнул. — С утра ленты подавал споро, — и, отвернувшись, поспешно добавил. — Вы идите, командир, идите, я огоньком поддержу, мне не привыкать одному.

Я положил ему руку на плечо и пошёл вниз. Сказать тут нечего, сейчас слова стоили дешевле пустой гильзы.

Валя выпустила все девять снарядов, подбив ещё два танка, а потом онемевшую зенитку накрыло прямым попаданием. Деда Никифора убило, а её взрывной волной отбросило в сторону и присыпало, Катя её откопала почти сразу, оглушённую, но целую. Валя выбралась, села у мёртвого орудия и беззвучно заплакала первый раз за весь день, размазывая грязь по лицу. Не по себе, по пушке.

К вечеру мастерской не стало.

То, что утром было ремонтным двором, стало полем битого камня под открытым небом. Станки превратились в лом, стены в осыпи. Тридцатьчетвёрка без башни в ремонтном боксе горела, её подожгли те же рабочие, что недавно латали, чтоб не досталась фрицу.