Тишка, молодой рабочий, ещё вчера шутил, что как перебьём тут фрица, отпросится домой к матери на побывку. Восемнадцать лет только недавно парню исполнилось, я даже фамилии его не знал, Дорохов знал, старшина всех записывал.
— Впиши, — прохрипел я.
— Уже.
Вместе с полднем пришёл второй заход авиации, а вслед за ним третий танковый навал, потом четвёртый. День слипся в одно долгое, вязкое усилие: держаться, не пустить, не побежать. Стреляли по счёту, Дорохов сам обходил бойцов, выдавая патроны из рук в руки, как хлеб в блокаду. Черных наверху молчал целыми часами, потом вдруг бил один раз, и внизу у немцев кто-то важный падал в кирпич. Гуськов на втором этаже молотил из «Максима». Вода в кожухе кипела, парила, он лил туда что придётся, а под конец, говорят, сам мочился в кожух, потому что воды не осталось вовсе, а без ней ствол сгорит.
В одну из пауз я поднялся к Гуськову на второй этаж проведать пулемёт и того, кто за ним. Пулемётчик сидел, привалившись к простенку, серый, мокрый, раненая нога вытянута, руки в ожогах от раскалённого кожуха.
— Держишься, Гуськов?
— Держусь, товарищ младший лейтенант, и дружок мой тоже, — он, не открывая глаз, похлопал «Максим» по кожуху, словно коня по шее. — Только пить просит, жажда у него постоянная. Мы с ним тут вдвоём спелись: я стреляю, он греется.
— Ленты?
— Полторы, — он всё-таки приоткрыл один глаз, красный, воспалённый. — Вот полторы ленты в немца вкачаю, а дальше штыком. Штыком я хуже, товарищ младший лейтенант, врать не стану, у меня руки к железу привычнее.
За его спиной, в углу, лежал убитый второй номер, мальчишка из вчерашнего пополнения, я даже не успел узнать имени. Гуськов не смотрел туда, нарочно не оборачивался.
— Помощник?
— Был, — Гуськов сглотнул. — С утра ленты подавал споро, — и, отвернувшись, поспешно добавил. — Вы идите, командир, идите, я огоньком поддержу, мне не привыкать одному.
Я положил ему руку на плечо и пошёл вниз. Сказать тут нечего, сейчас слова стоили дешевле пустой гильзы.
Валя выпустила все девять снарядов, подбив ещё два танка, а потом онемевшую зенитку накрыло прямым попаданием. Деда Никифора убило, а её взрывной волной отбросило в сторону и присыпало, Катя её откопала почти сразу, оглушённую, но целую. Валя выбралась, села у мёртвого орудия и беззвучно заплакала первый раз за весь день, размазывая грязь по лицу. Не по себе, по пушке.
К вечеру мастерской не стало.
То, что утром было ремонтным двором, стало полем битого камня под открытым небом. Станки превратились в лом, стены в осыпи. Тридцатьчетвёрка без башни в ремонтном боксе горела, её подожгли те же рабочие, что недавно латали, чтоб не досталась фрицу.






