— Никифор, осколочным! Быстрей, дед!
— Молодец девка! — прохрипел рядом Лукич, приподнимаясь с обрезом трубы. — Ох молодец!
Второй танк пёр прямо на мастерскую, на нас.
— Копылов, бутылки! — я уже полз к ящику, где Дорохов сложил последние КС. — Пропускаем в мастерскую, бьём в корму от станков!
Танк не влез, нагло вошёл в мастерскую, огромный, воняющий синтетическим бензином и горелым, заслонил собой пролом, весь день. Гусеница смяла токарный, как консервную банку, взвизгнул раздавленный металл, внутри сразу стало тесно, темно и оглушительно. Пушка повела стволом.
Я метнул бутылку. Стекло лопнуло на моторной решётке, жидкий жадный огонь потёк вниз. Слева швырнул свою Копылов. Недолёт, вспыхнуло на броне и сползло на пол. Танк взревел, крутнулся на месте, ища нас гусеницами.
— Горит! Горит, сволочь! — Беленький выскочил из-за станины с третьей бутылкой, добросил в корму, и пламя охватило всю заднюю решётку. — Пусть теперь развернётся, гад! Пусть покажет, где у него зад!
Экипаж полез из горящей машины, их встретили штыками.
Дальше всё распалось на куски.
Пехота втекла в мастерскую следом за танками, и бой рассыпался между станков на десятки маленьких смертей. Тут уже не было роты, взводов, приказов, только ты и тот, кто перед тобой.
Немец вылетел на меня из-за станины, молодой, без каски, видать, потерял, глаза круглые, шальные. Я вскинул одностволку, ружьё убитого Егора, отца Кати, которое таскал вторым стволом, и выстрелил ему в грудь картечью в упор. Переломив ствол, вбил патрон, руки делали всё сами.
Хомяков рядом размахивал прикладом, стрелять было некогда. Раненый в плечо и шею, он молотил здоровой рукой, хрипел, матерился сквозь зубы. Копылов орудовал ножом в проходе между сверлильными, Лукич своей трубой вмял кому-то в плечи каску вместе с тем, что под ней. Заводские дрались молча, страшно, с той тяжёлой мужицкой яростью, с какой валят лес.
Я не помню, сколько это длилось, в рукопашной время сворачивается. Перед глазами вставало очередное лицо, затем следующее…
А потом лиц не стало.
Немец отхлынул, оставив между станками убитых и стонущих раненых, утёк обратно в пролом за прикрытие танков зализываться второй раз за утро.
Я стоял, пошатываясь, и не сразу понял, что стало тихо. Ну, относительно, так как в ушах гудело. Рубаха на груди была мокрая от чужой крови, кто-то настойчиво дёргал меня за рукав.
— Товарищ младший лейтенант, товарищ младший лейтенант, ты как, живой?
Дорохов держал меня за локоть, лицо в копоти, ротная книга под мышкой.
— Живой. Сколько?
Он понял без пояснений.
— Наших четверо. Хомякова опять зацепило, теперь ногу, из рабочих Лукича потеряли троих, — он помолчал. — Тишка умер, пока бой шёл, Катя рядом сидела до конца.






