ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Кончина в наше время, второе рождение в 1942-м. Ты — младший лейтенант, и скоро Сталинград покажет, что такое настоящий ужас. Вдруг один человек способен переломить историю? Сталинград - 2 Сергей Сорокин Кончина в наше время, второе рождение в 1942-м. Ты — младший лейтенант, и скоро Сталинград покажет, что такое настоящий ужас. Вдруг один человек способен переломить историю? ==================== Глава 1. Второй день Первым проснулся не я, радио. Немецкий репродуктор за литейным складом захрипел, откашлялся и заговорил по-русски женским голосом, записанным на пластинку, с той жирной, сытой ласковостью, от которой сводило зубы. «Ру-усские солдаты! Ваше командование бросило вас, Волга у вас за спиной. Пе-ре-ходите…» — Опять эта девка! — сказал Беленький из темноты, не открывая глаз. — Третье утро подряд одно и то же, хоть бы репертуар сменили. Я к ней привыкать начинаю, товарищ младший лейтенант, нехорошо это. Я лежал на бетоне у станины токарного и смотрел вверх. Крыши над мастерской не было, её разнесло вчера. Сквозь рваные фермы проглядывало серое небо без солнца, и в этом небе стояла тишина, от которой хотелось выть. Тело знало эту тишину и подобралось само. Перед большим ударом всегда так: воздух густеет, звуки словно проходят сквозь воду. — Дорохов, — позвал я тихо. — Чем занимаешься? — Пишу, — отозвался старшина от угла, где мигала гильза-коптилка. — Ночью схоронили двоих из рабочих, Гаврилу и Николу, в книгу занёс. Патронов по обойме, где по две на винтовку, гранаты счит

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

С утра держалась прямо, командовала санитарами, но что-то в ней надломилось ещё там, у школьного окна, где Коля прижал к стеклу пятерню, и обратно не встало.

— Пересчитала уже три раза, — сказал я. — Бинты никуда не денутся.

Она подняла глаза.

— Знаешь, что глупо? Я всё думаю, чем их там кормить будут. Ленка съест что дадут, а Колька привередливый, он молоко только тёплое дома пил… — Катя осеклась на этом «пил». — А где ж там тёплое молоко в эшелоне.

Я взял у неё сумку из рук, отставил и просто обнял, ничего не говоря, потому что слова тут только помешали бы. Она ткнулась лбом мне в грудь, в шинель, пропахшую тем же берегом, что и все мы, но не плакала, дышала через раз, глубоко, будто заново училась.

— Ты же рядом будешь? — сказала она в шинель. — Там, за рекой. Не отходи от меня далеко, Лёша, мне сейчас… мне надо, чтоб кто-то рядом… У меня из своих только ты живой остался и брат с сестрой, что уедут.

— Хорошо, — сказал я.

Она отстранилась, деловито вытерла лицо ладонью. Санинструктор Зорина снова встала на место.

— Всё, — сказала она. — Раскисла. Не видел ничего.

— Не видел.

И тут прибежал грязный, запыхавшийся посыльный с той стороны, где кипело. Влетел в санчасть, нашёл меня глазами и выпалил, даже не отдышавшись.

— Товарищ младший лейтенант! Роту в ружьё! Приказ по батальону выступать нынче ночью с переправой! — он глотнул воздуха. — Вас через реку кидают в самый центр города, где сейчас пекло!

Я похолодел.

— Куда именно? — потребовал я. — Название давай.

Он сунул мне надорванный измятый клочок бумаги с приказом, нацарапанным наспех карандашом. Я прочёл, и вся кровь ушла куда-то вниз, к сапогам. Я знал это место из книг, из хроник, из той памяти, какой не было ни у кого вокруг, знал, сколько наших ляжет на подходе к нему и на нём самом.

Синьков чистил свою новую, ни разу не стрелявшую винтовку и тихо что-то напевал, Тарасюк насвистывая правил о голенище финку, Гринберг меланхолично протирал стекла очков, Козуб крестился на закат. Живые. Ещё живые. Все сорок восемь.

Катя увидела моё лицо:

— Что там, Лёша. Что там написано?

Я поднял на неё глаза. Ну как ей сказать, что нас бросают туда, откуда не выйдет и половины? Как сказать, что-то самое место, про которое знаю всё наперёд, уже завтра станет мясорубкой, и что мои сорок восемь новеньких, ещё пахнущих домом и складом, шагнут в неё нынче в ночь?

— Читай сама, — сказал я и сунул ей клочок.

Она прочла и побелела не хуже меня.

— Это же, — сказала она. — Лёша, это же там, откуда я. Там мой дом, моя улица…

— Там теперь фронт, — сказал я.

За рекой глухо ворочался гул, и небо над городом занималось нехорошим, красным. Я смотрел на этот отсвет, Катя смотрела на меня.

— Собирай роту, — сказал я Дорохову. — Ночью переправляемся.