С утра держалась прямо, командовала санитарами, но что-то в ней надломилось ещё там, у школьного окна, где Коля прижал к стеклу пятерню, и обратно не встало.
— Пересчитала уже три раза, — сказал я. — Бинты никуда не денутся.
Она подняла глаза.
— Знаешь, что глупо? Я всё думаю, чем их там кормить будут. Ленка съест что дадут, а Колька привередливый, он молоко только тёплое дома пил… — Катя осеклась на этом «пил». — А где ж там тёплое молоко в эшелоне.
Я взял у неё сумку из рук, отставил и просто обнял, ничего не говоря, потому что слова тут только помешали бы. Она ткнулась лбом мне в грудь, в шинель, пропахшую тем же берегом, что и все мы, но не плакала, дышала через раз, глубоко, будто заново училась.
— Ты же рядом будешь? — сказала она в шинель. — Там, за рекой. Не отходи от меня далеко, Лёша, мне сейчас… мне надо, чтоб кто-то рядом… У меня из своих только ты живой остался и брат с сестрой, что уедут.
— Хорошо, — сказал я.
Она отстранилась, деловито вытерла лицо ладонью. Санинструктор Зорина снова встала на место.
— Всё, — сказала она. — Раскисла. Не видел ничего.
— Не видел.
И тут прибежал грязный, запыхавшийся посыльный с той стороны, где кипело. Влетел в санчасть, нашёл меня глазами и выпалил, даже не отдышавшись.
— Товарищ младший лейтенант! Роту в ружьё! Приказ по батальону выступать нынче ночью с переправой! — он глотнул воздуха. — Вас через реку кидают в самый центр города, где сейчас пекло!
Я похолодел.
— Куда именно? — потребовал я. — Название давай.
Он сунул мне надорванный измятый клочок бумаги с приказом, нацарапанным наспех карандашом. Я прочёл, и вся кровь ушла куда-то вниз, к сапогам. Я знал это место из книг, из хроник, из той памяти, какой не было ни у кого вокруг, знал, сколько наших ляжет на подходе к нему и на нём самом.
Синьков чистил свою новую, ни разу не стрелявшую винтовку и тихо что-то напевал, Тарасюк насвистывая правил о голенище финку, Гринберг меланхолично протирал стекла очков, Козуб крестился на закат. Живые. Ещё живые. Все сорок восемь.
Катя увидела моё лицо:
— Что там, Лёша. Что там написано?
Я поднял на неё глаза. Ну как ей сказать, что нас бросают туда, откуда не выйдет и половины? Как сказать, что-то самое место, про которое знаю всё наперёд, уже завтра станет мясорубкой, и что мои сорок восемь новеньких, ещё пахнущих домом и складом, шагнут в неё нынче в ночь?
— Читай сама, — сказал я и сунул ей клочок.
Она прочла и побелела не хуже меня.
— Это же, — сказала она. — Лёша, это же там, откуда я. Там мой дом, моя улица…
— Там теперь фронт, — сказал я.
За рекой глухо ворочался гул, и небо над городом занималось нехорошим, красным. Я смотрел на этот отсвет, Катя смотрела на меня.
— Собирай роту, — сказал я Дорохову. — Ночью переправляемся.






