ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Кончина в наше время, второе рождение в 1942-м. Ты — младший лейтенант, и скоро Сталинград покажет, что такое настоящий ужас. Вдруг один человек способен переломить историю? Сталинград - 2 Сергей Сорокин Кончина в наше время, второе рождение в 1942-м. Ты — младший лейтенант, и скоро Сталинград покажет, что такое настоящий ужас. Вдруг один человек способен переломить историю? ==================== Глава 1. Второй день Первым проснулся не я, радио. Немецкий репродуктор за литейным складом захрипел, откашлялся и заговорил по-русски женским голосом, записанным на пластинку, с той жирной, сытой ласковостью, от которой сводило зубы. «Ру-усские солдаты! Ваше командование бросило вас, Волга у вас за спиной. Пе-ре-ходите…» — Опять эта девка! — сказал Беленький из темноты, не открывая глаз. — Третье утро подряд одно и то же, хоть бы репертуар сменили. Я к ней привыкать начинаю, товарищ младший лейтенант, нехорошо это. Я лежал на бетоне у станины токарного и смотрел вверх. Крыши над мастерской не было, её разнесло вчера. Сквозь рваные фермы проглядывало серое небо без солнца, и в этом небе стояла тишина, от которой хотелось выть. Тело знало эту тишину и подобралось само. Перед большим ударом всегда так: воздух густеет, звуки словно проходят сквозь воду. — Дорохов, — позвал я тихо. — Чем занимаешься? — Пишу, — отозвался старшина от угла, где мигала гильза-коптилка. — Ночью схоронили двоих из рабочих, Гаврилу и Николу, в книгу занёс. Патронов по обойме, где по две на винтовку, гранаты счит

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Когда я сказал роте, что ночью идём за реку, в самый центр, Синьков перестал напевать, Тарасюк опустил финку, Гринберг снял очки и стал зачем-то опять их протирать. Названия я не назвал. Приказ читали трое: я, Катя и Гладышев, и этого было достаточно.

— Страшное место, товарищ командир? — тихо спросил Синьков. Первый раз без огня в голосе. — Вы так сказали, будто…

— Будто что? — сказал я.

— Будто там уже бывали и знаете, чем всё кончится.

Я посмотрел на него, восемнадцатилетнего добровольца из Камышина, потом на Гладышева, у которого дрогнуло лицо.

Куда мы идём, на этом берегу знали трое, а кто оттуда вернётся — только один я...

----------

Глава 8. Кромка

Я вёл колонну на красное небо.

Оно стояло над той стороной низко и широко, будто кто-то опрокинул на горизонт котёл с расплавленным железом, и оно теперь стекало в воду, вспухая то ярче, то оседая, и по этому дыханию я читал, где горит нефть, где дома, а где ложатся снаряды. Под ногами хрустели песок, битый камень, валялись гильзы, чья-то каска. Мы шли к Волге по тому, что осталось от улицы, она кончалась там, где начиналась вода.

— Не растягиваться, — сказал я вполголоса. — Держите впереди идущего за скатку, кто отстал, тот пропал.

Сзади слышались новые дыхания среди старых, старики шли молча, а новички слишком тихо, как ходят, когда боятся своего голоса.

Сначала мне показалось, что навстречу нам из темноты течёт чёрный ручей, потом он застонал.

Оттуда, с берега, от воды, шли раненые, не строем, не колонной, а как вода под уклон, обходя нас с двух сторон, кто на своих ногах, кто на чужих. Один полз. Бинты на них были не белые, а бурые, чёрные в этом свете, и от колонны тянуло тем сладким, тяжёлым духом, что не спутаешь ни с чем.

— Куда прёте-то, — сказал кто-то из них без вопроса в голосе. — Куда прёте, милые.

Он не остановился, произнёс это в воздух и прошёл мимо, и я почувствовал, как за спиной колонна споткнулась вся разом, будто эти слова легли проволокой поперёк дороги.

— Синьков, — я не обернулся. — Смотри вперёд, на меня смотри.

— Я смотрю, товарищ младший лейтенант, — сказал он тонко. У этого добровольца из Камышина ещё утром горели глаза, сейчас в темноте я их не видел, но по голосу слышал, гаснут.

Обгоняя нас, в темноте проплыло молодое лицо, совсем гладкое, без бровей, без ресниц, сожгло в пожаре. Оно смотрело прямо перед собой, будто там, впереди, маячила некая недостижимая цель.

— Мамочки, — тихо сказал позади Гринберг. Не в панике, а так, как говорят «запомни».

— Не «мамочки», а под ноги гляди, — прошипел Тарасюк. — Об рельс споткнёшься, пойдёшь обратно с ними.

Тарасюк шёл с той развалочкой, которую урки не бросают даже под огнём. Голос у него был ещё бравый. Да-да, я помню по прошлой жизни: «Хороший понт дороже денег!».

Пока что.