Когда я сказал роте, что ночью идём за реку, в самый центр, Синьков перестал напевать, Тарасюк опустил финку, Гринберг снял очки и стал зачем-то опять их протирать. Названия я не назвал. Приказ читали трое: я, Катя и Гладышев, и этого было достаточно.
— Страшное место, товарищ командир? — тихо спросил Синьков. Первый раз без огня в голосе. — Вы так сказали, будто…
— Будто что? — сказал я.
— Будто там уже бывали и знаете, чем всё кончится.
Я посмотрел на него, восемнадцатилетнего добровольца из Камышина, потом на Гладышева, у которого дрогнуло лицо.
Куда мы идём, на этом берегу знали трое, а кто оттуда вернётся — только один я...
----------
Глава 8. Кромка
Я вёл колонну на красное небо.
Оно стояло над той стороной низко и широко, будто кто-то опрокинул на горизонт котёл с расплавленным железом, и оно теперь стекало в воду, вспухая то ярче, то оседая, и по этому дыханию я читал, где горит нефть, где дома, а где ложатся снаряды. Под ногами хрустели песок, битый камень, валялись гильзы, чья-то каска. Мы шли к Волге по тому, что осталось от улицы, она кончалась там, где начиналась вода.
— Не растягиваться, — сказал я вполголоса. — Держите впереди идущего за скатку, кто отстал, тот пропал.
Сзади слышались новые дыхания среди старых, старики шли молча, а новички слишком тихо, как ходят, когда боятся своего голоса.
Сначала мне показалось, что навстречу нам из темноты течёт чёрный ручей, потом он застонал.
Оттуда, с берега, от воды, шли раненые, не строем, не колонной, а как вода под уклон, обходя нас с двух сторон, кто на своих ногах, кто на чужих. Один полз. Бинты на них были не белые, а бурые, чёрные в этом свете, и от колонны тянуло тем сладким, тяжёлым духом, что не спутаешь ни с чем.
— Куда прёте-то, — сказал кто-то из них без вопроса в голосе. — Куда прёте, милые.
Он не остановился, произнёс это в воздух и прошёл мимо, и я почувствовал, как за спиной колонна споткнулась вся разом, будто эти слова легли проволокой поперёк дороги.
— Синьков, — я не обернулся. — Смотри вперёд, на меня смотри.
— Я смотрю, товарищ младший лейтенант, — сказал он тонко. У этого добровольца из Камышина ещё утром горели глаза, сейчас в темноте я их не видел, но по голосу слышал, гаснут.
Обгоняя нас, в темноте проплыло молодое лицо, совсем гладкое, без бровей, без ресниц, сожгло в пожаре. Оно смотрело прямо перед собой, будто там, впереди, маячила некая недостижимая цель.
— Мамочки, — тихо сказал позади Гринберг. Не в панике, а так, как говорят «запомни».
— Не «мамочки», а под ноги гляди, — прошипел Тарасюк. — Об рельс споткнёшься, пойдёшь обратно с ними.
Тарасюк шёл с той развалочкой, которую урки не бросают даже под огнём. Голос у него был ещё бравый. Да-да, я помню по прошлой жизни: «Хороший понт дороже денег!».
Пока что.






