ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Кончина в наше время, второе рождение в 1942-м. Ты — младший лейтенант, и скоро Сталинград покажет, что такое настоящий ужас. Вдруг один человек способен переломить историю? Сталинград - 2 Сергей Сорокин Кончина в наше время, второе рождение в 1942-м. Ты — младший лейтенант, и скоро Сталинград покажет, что такое настоящий ужас. Вдруг один человек способен переломить историю? ==================== Глава 1. Второй день Первым проснулся не я, радио. Немецкий репродуктор за литейным складом захрипел, откашлялся и заговорил по-русски женским голосом, записанным на пластинку, с той жирной, сытой ласковостью, от которой сводило зубы. «Ру-усские солдаты! Ваше командование бросило вас, Волга у вас за спиной. Пе-ре-ходите…» — Опять эта девка! — сказал Беленький из темноты, не открывая глаз. — Третье утро подряд одно и то же, хоть бы репертуар сменили. Я к ней привыкать начинаю, товарищ младший лейтенант, нехорошо это. Я лежал на бетоне у станины токарного и смотрел вверх. Крыши над мастерской не было, её разнесло вчера. Сквозь рваные фермы проглядывало серое небо без солнца, и в этом небе стояла тишина, от которой хотелось выть. Тело знало эту тишину и подобралось само. Перед большим ударом всегда так: воздух густеет, звуки словно проходят сквозь воду. — Дорохов, — позвал я тихо. — Чем занимаешься? — Пишу, — отозвался старшина от угла, где мигала гильза-коптилка. — Ночью схоронили двоих из рабочих, Гаврилу и Николу, в книгу занёс. Патронов по обойме, где по две на винтовку, гранаты счит

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Тринадцатая гвардейская? — комендант ткнул в меня пальцем, не глядя. — Родимцева?

— Рота Дементьева, придана.

— Придана, — он коротко, страшно засмеялся. — Тут все приданные. Твои вон те два баркаса, как отойдёт третий рейс, грузишься и ящики мои возьмёшь, слышь? Ящики! Люди людьми, а без патронов всем им каюк.

Над водой что-то ухнуло, не близко, но тяжело, и по реке пошла волна, качнула баркасы, трупы у кромки, нас.

— Третий рейс где? — спросил я.

Комендант посмотрел на воду, я тоже посмотрел туда же.

Третий рейс был там, метрах в двухстах, чёрное на чёрном, и над ним стояло то, чего я ждал и чего боялся: крик множества голосов из темноты, тот высокий захлёбывающийся звук, который человек издаёт, когда вода уже во рту, а рядом нет ни того, ни другого берега. Их накрыло почти на середине.

— Надо помочь, — сказал рядом Синьков и сделал шаг. — Товарищ младший лейтенант, там же…

Я взял его за скатку и вернул на место.

— Туда нельзя, — сказал я. — Лодок нет. Пойдёшь — станешь одним их них.

Он замер. Крики над водой редели, но не потому, что людей спасали, а потому что Волга широкая и глубокая. Один голос держался дольше всех, тонкий, почти детский, звал не мать, не бога, просто по имени, «Федя, Федя, Федя». Он звучал всё тише, а Федя не отзывался, потому что, наверное, уже молчал навеки.

Козуб снял пилотку. Он стоял и мелко, по-старому, тремя пальцами крестился на чёрную воду, губы его шевелились.

— Ты чё, дед, бога зовёшь? — Тарасюк дёрнул щекой. — Он тут в отпуску.

— Не зову, — спокойно ответил Козуб, — а провожаю. Их же никто не проводит теперь.

Тарасюк открыл рот и… закрыл, отвернулся к воде, я видел по его спине, как в нём что-то каменеет. Бравада уже осыпалась, осталось то злое, глухое, на чём держатся урки, когда она кончается.

— Хорошо стервенеет, — сказал мне Гладышев. — Уже не побежит, этот теперь резать пойдёт.

— Нам такие и нужны.

— Нам всякие нужны, — особист потёр висок ребром ладони, он всегда тёр так, когда его начинало водить после контузии, когда в голове звенело. — Дементьев, я с тобой, на второй сяду. Если что, ты знай: ротная книга у Дорохова, списки у меня в планшете. Хоть кто-то должен помнить, кого мы сюда привезли.

— Не каркай.

— Не каркаю, я особист, по бумаге живу, — он усмехнулся половиной лица. — А ты на воду смотришь, как будто уже там был.

Я не ответил. А на воду смотрел так, потому что знал. Я знал, что центральная переправа — это мясорубка, что баркасы будут ходить, пока их не разобьёт, что днём тут не проскочит и мышь, и что многие из тех, кого сейчас пересчитывал Дорохов, на тот берег так и не попадут. Я это знал также твёрдо, как алфавит, потому и проверял посадку слишком придирчиво, и потому не мог долго смотреть на Синькова.

— Катя, — сказал я, не оборачиваясь.