— Тринадцатая гвардейская? — комендант ткнул в меня пальцем, не глядя. — Родимцева?
— Рота Дементьева, придана.
— Придана, — он коротко, страшно засмеялся. — Тут все приданные. Твои вон те два баркаса, как отойдёт третий рейс, грузишься и ящики мои возьмёшь, слышь? Ящики! Люди людьми, а без патронов всем им каюк.
Над водой что-то ухнуло, не близко, но тяжело, и по реке пошла волна, качнула баркасы, трупы у кромки, нас.
— Третий рейс где? — спросил я.
Комендант посмотрел на воду, я тоже посмотрел туда же.
Третий рейс был там, метрах в двухстах, чёрное на чёрном, и над ним стояло то, чего я ждал и чего боялся: крик множества голосов из темноты, тот высокий захлёбывающийся звук, который человек издаёт, когда вода уже во рту, а рядом нет ни того, ни другого берега. Их накрыло почти на середине.
— Надо помочь, — сказал рядом Синьков и сделал шаг. — Товарищ младший лейтенант, там же…
Я взял его за скатку и вернул на место.
— Туда нельзя, — сказал я. — Лодок нет. Пойдёшь — станешь одним их них.
Он замер. Крики над водой редели, но не потому, что людей спасали, а потому что Волга широкая и глубокая. Один голос держался дольше всех, тонкий, почти детский, звал не мать, не бога, просто по имени, «Федя, Федя, Федя». Он звучал всё тише, а Федя не отзывался, потому что, наверное, уже молчал навеки.
Козуб снял пилотку. Он стоял и мелко, по-старому, тремя пальцами крестился на чёрную воду, губы его шевелились.
— Ты чё, дед, бога зовёшь? — Тарасюк дёрнул щекой. — Он тут в отпуску.
— Не зову, — спокойно ответил Козуб, — а провожаю. Их же никто не проводит теперь.
Тарасюк открыл рот и… закрыл, отвернулся к воде, я видел по его спине, как в нём что-то каменеет. Бравада уже осыпалась, осталось то злое, глухое, на чём держатся урки, когда она кончается.
— Хорошо стервенеет, — сказал мне Гладышев. — Уже не побежит, этот теперь резать пойдёт.
— Нам такие и нужны.
— Нам всякие нужны, — особист потёр висок ребром ладони, он всегда тёр так, когда его начинало водить после контузии, когда в голове звенело. — Дементьев, я с тобой, на второй сяду. Если что, ты знай: ротная книга у Дорохова, списки у меня в планшете. Хоть кто-то должен помнить, кого мы сюда привезли.
— Не каркай.
— Не каркаю, я особист, по бумаге живу, — он усмехнулся половиной лица. — А ты на воду смотришь, как будто уже там был.
Я не ответил. А на воду смотрел так, потому что знал. Я знал, что центральная переправа — это мясорубка, что баркасы будут ходить, пока их не разобьёт, что днём тут не проскочит и мышь, и что многие из тех, кого сейчас пересчитывал Дорохов, на тот берег так и не попадут. Я это знал также твёрдо, как алфавит, потому и проверял посадку слишком придирчиво, и потому не мог долго смотреть на Синькова.
— Катя, — сказал я, не оборачиваясь.






