Он не кричал даже, а будто изумлялся, снова и снова: «Как же так? Мужики, а, как же так?» Никто ему не отвечал, потому что ответа на «как же так» на этом берегу не было ни у кого.
— Дорохов! — Я поднялся на колено. — Сколько?
— Все сорок восемь плюс наши, — отозвался старшина из темноты. — Один обмочился, двое блюют. Считаю их живыми.
— Считай, — я нашёл глазами Тарасюка. Он не лежал, сидел на корточках у самой воды спиной к разрыву и что-то делал руками. — Тарасюк, ты чего там?
— Ящик волоку, командир, — он обернулся, лицо у него было нехорошее, спокойное, замёрзшее. — Комендант сказал, патроны важнее, ну так я патроны и волоку. Чё лежать? Лёжа не навоюешь.
Он в одиночку, надрываясь, тащил зелёный ящик к настилу, шрам на брови стал заметнее. За ним потянулся Синьков, молча взялся за другую ручку. Глаза у него уже не горели и не гасли, стали как у всех тут, работающие глаза, которые смотрят на ящик, а не на воду.
— Молодцы, — сказал я и сам не узнал свой голос.
Наши два баркаса подошли, когда небо на востоке ещё и не думало сереть. Ночь тут была союзником, и все это знали, потому грузились так, будто её можно растратить, если медлить.
Дугарь нашёл меня у настила. Комбат был без шинели, в одной гимнастёрке, орден Красной Звезды тускло поблёскивал, а лицо казалось злым.
— Дементьев, слушай сюда, повторять не стану, — он говорил быстро, глядя не на меня, а на воду, на баркасы. — Я с батальоном иду следующим рейсом, за тобой. Ты высаживаешься первым и держишь пятачок у воды, пока я не подойду. Понял? Не рвёшься в город геройствовать, держишь берег. Мне некуда будет высаживаться, если ты кромку упустишь.
— Удержу.
— Уж пожалуйста постарайся, — он наконец глянул на меня. В темноте я не видел его глаз, только почувствовал взгляд. — И вот ещё. Мешков со мной пойдёт, а ты один, без политсостава, так что за души этих, — он мотнул подбородком на роту, на новичков, — сам отвечаешь и перед ними, и передо мной, и перед тем, кто повыше. Вот пусть твоё чутьё, про которое все трезвонят, их и убережёт.
— Оно не бережёт, — сказал я, — только предупреждает.
Дугарь помолчал.
— Тоже верно, — сказал он тихо. — Ладно, с богом, держи кромку.
Он хлопнул меня по плечу коротко, крепко, как хлопают тех, кого не рассчитывают больше увидеть живыми, и пропал в темноте.
— Первый взвод, берём ящики и на посадку! Копылов, веди! Черных, ты замыкающим! Гуськов, пулемёт на нос, сектор на реку!
Их надо было усадить плотно, ровно, чтоб не черпануть бортом. Я стоял на настиле и пропускал через себя каждого. Руку на плечо, толчок, «садись, не вставать, весло не трожь». Козуб перекрестился и сел, поджав колени, Гринберг устроился рядом, придержал старика за локоть. Тарасюк втащил свой ящик и сел на него, как на трон, никто ему и слова не сказал.






