ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Кончина в наше время, второе рождение в 1942-м. Ты — младший лейтенант, и скоро Сталинград покажет, что такое настоящий ужас. Вдруг один человек способен переломить историю? Сталинград - 2 Сергей Сорокин Кончина в наше время, второе рождение в 1942-м. Ты — младший лейтенант, и скоро Сталинград покажет, что такое настоящий ужас. Вдруг один человек способен переломить историю? ==================== Глава 1. Второй день Первым проснулся не я, радио. Немецкий репродуктор за литейным складом захрипел, откашлялся и заговорил по-русски женским голосом, записанным на пластинку, с той жирной, сытой ласковостью, от которой сводило зубы. «Ру-усские солдаты! Ваше командование бросило вас, Волга у вас за спиной. Пе-ре-ходите…» — Опять эта девка! — сказал Беленький из темноты, не открывая глаз. — Третье утро подряд одно и то же, хоть бы репертуар сменили. Я к ней привыкать начинаю, товарищ младший лейтенант, нехорошо это. Я лежал на бетоне у станины токарного и смотрел вверх. Крыши над мастерской не было, её разнесло вчера. Сквозь рваные фермы проглядывало серое небо без солнца, и в этом небе стояла тишина, от которой хотелось выть. Тело знало эту тишину и подобралось само. Перед большим ударом всегда так: воздух густеет, звуки словно проходят сквозь воду. — Дорохов, — позвал я тихо. — Чем занимаешься? — Пишу, — отозвался старшина от угла, где мигала гильза-коптилка. — Ночью схоронили двоих из рабочих, Гаврилу и Николу, в книгу занёс. Патронов по обойме, где по две на винтовку, гранаты счит

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Он не кричал даже, а будто изумлялся, снова и снова: «Как же так? Мужики, а, как же так?» Никто ему не отвечал, потому что ответа на «как же так» на этом берегу не было ни у кого.

— Дорохов! — Я поднялся на колено. — Сколько?

— Все сорок восемь плюс наши, — отозвался старшина из темноты. — Один обмочился, двое блюют. Считаю их живыми.

— Считай, — я нашёл глазами Тарасюка. Он не лежал, сидел на корточках у самой воды спиной к разрыву и что-то делал руками. — Тарасюк, ты чего там?

— Ящик волоку, командир, — он обернулся, лицо у него было нехорошее, спокойное, замёрзшее. — Комендант сказал, патроны важнее, ну так я патроны и волоку. Чё лежать? Лёжа не навоюешь.

Он в одиночку, надрываясь, тащил зелёный ящик к настилу, шрам на брови стал заметнее. За ним потянулся Синьков, молча взялся за другую ручку. Глаза у него уже не горели и не гасли, стали как у всех тут, работающие глаза, которые смотрят на ящик, а не на воду.

— Молодцы, — сказал я и сам не узнал свой голос.

Наши два баркаса подошли, когда небо на востоке ещё и не думало сереть. Ночь тут была союзником, и все это знали, потому грузились так, будто её можно растратить, если медлить.

Дугарь нашёл меня у настила. Комбат был без шинели, в одной гимнастёрке, орден Красной Звезды тускло поблёскивал, а лицо казалось злым.

— Дементьев, слушай сюда, повторять не стану, — он говорил быстро, глядя не на меня, а на воду, на баркасы. — Я с батальоном иду следующим рейсом, за тобой. Ты высаживаешься первым и держишь пятачок у воды, пока я не подойду. Понял? Не рвёшься в город геройствовать, держишь берег. Мне некуда будет высаживаться, если ты кромку упустишь.

— Удержу.

— Уж пожалуйста постарайся, — он наконец глянул на меня. В темноте я не видел его глаз, только почувствовал взгляд. — И вот ещё. Мешков со мной пойдёт, а ты один, без политсостава, так что за души этих, — он мотнул подбородком на роту, на новичков, — сам отвечаешь и перед ними, и передо мной, и перед тем, кто повыше. Вот пусть твоё чутьё, про которое все трезвонят, их и убережёт.

— Оно не бережёт, — сказал я, — только предупреждает.

Дугарь помолчал.

— Тоже верно, — сказал он тихо. — Ладно, с богом, держи кромку.

Он хлопнул меня по плечу коротко, крепко, как хлопают тех, кого не рассчитывают больше увидеть живыми, и пропал в темноте.

— Первый взвод, берём ящики и на посадку! Копылов, веди! Черных, ты замыкающим! Гуськов, пулемёт на нос, сектор на реку!

Их надо было усадить плотно, ровно, чтоб не черпануть бортом. Я стоял на настиле и пропускал через себя каждого. Руку на плечо, толчок, «садись, не вставать, весло не трожь». Козуб перекрестился и сел, поджав колени, Гринберг устроился рядом, придержал старика за локоть. Тарасюк втащил свой ящик и сел на него, как на трон, никто ему и слова не сказал.