— Пойдёшь первым баркасом, с санитарами и носилками.
Она стояла у меня за плечом, давно, наверное, стояла, смотрела не на баркасы, а мимо, на тот берег, туда, где над крышами качалось зарево.
— Там моя улица, Лёша, — сказала она тихо только мне. — Вон, где два пожара рядом, Соловьиная. Мы там с папкой голубей гоняли.
— Знаю.
— Ладно, пойду к носилочным, там мальчонку принесли, ранение в живот, — она ушла в темноту, к стонам.
— Товарищ младший лейтенант! — Гуськов подтащил свой пулемёт, подволакивая ногу. Финская отметина, с сорокового не отпускала. Золотая фикса блеснула в свете разрыва. — Дозвольте доложить. Настроение бодрое, тонем строго по расписанию.
— Отставить тонуть! — сказал Беленький, пристраивая на плечо винтовку. — Мы, Гуськов, не тонем, а форсируем водную преграду с ускорением.
— С ускорением — это когда мина под кормой, — согласился Гуськов. — Тогда быстро форсируешь, аж выпрыгиваешь.
Кто-то из новичков нервно, коротко хохотнул и осёкся, плечи у него опустились на палец. Я знал, зачем эти двое треплются: чтобы у новеньких не свело челюсти от того тонкого «Федя», что ещё звенел над водой.
От того берега подошёл баркас, ткнулся носом в настил. С него сгружали не людей, то, что от них осталось: носилки, накрытые с головой, безногого, что цеплялся за борт, и того, который сидел прямо и ровно, мёртвый уже давно, его просто некуда было деть, и он приехал обратно.
— Носилочных выгружа-а-ай! — рвал жилы комендант. — Санитаров! Где санинструктор?!
— Тут! — крикнула Катя, и я увидел, как она подхватила край носилок и пошла по хлипкому настилу ровно, уверенно. Она этот настил, наверное, девчонкой раз сто пробегала.
И тогда упало.
Не на нас, левее, туда, где грузилось чужое подразделение, какие-то бойцы в новых шинелях, тоже пополнение. Снаряд лёг в самую гущу у второго баркаса с короткой белой вспышкой. Звук пришёл потом, а раньше ударило в лицо горячей волной, резануло мелким сором по щекам. Когда я проморгался, там, где стояли люди, крутилась муть, и в мути кто-то мельтешил.
— Ложись! — сам не услышал своего крика, но рота легла, я почувствовал, как за спиной разом осела вся рота, и старики придавили новичков, накрыли, кто плечом, кто телом.
Гринберг лежал рядом со мной, очки съехали с носа. Он их поправил аккуратно, двумя пальцами за дужку, как за партой.
— Товарищ младший лейтенант, — сказал он совершенно спокойным учительским голосом, только очень тихим. — Это ведь ещё не по нам, да? Они ж ещё даже не начали.
— Ещё нет.
— Тогда я встану, лежать некогда, — он встал и пошёл поднимать своих.
От чужого баркаса тянули раненых, там кричали, из общего гвалта выделялся один голос, молодой, звонкий.






