Синьков расположился с краю, у самого борта, и я взял его за плечо крепче, чем надо было.
— От борта не отваливайся. Черпнём, держись за банку, не за меня. Понял?
— Понял, товарищ младший лейтенант.
Я проверял посадку дотошно, тщательно.
Катя отвалила с первым баркасом, я успел увидеть, как его тёмный горбатый силуэт качнуло, как он отделился от берега и пошёл. Катя сидела на корме прямо, лицом на тот берег, на два огня, на Соловьиную улицу. Она не махнула мне рукой, но я знал, что она знает, что я смотрю.
— С богом, — сказал позади Козуб.
— Отваливай! — рявкнул комендант. — Дементьев, чего застрял?! Отваливай, ночь зря тратишь!
Гуськов упёрся веслом, Черных оттолкнулся. Баркас качнуло, вода под днищем тяжело хлюпнула, и берег, штабеля, костры, комендант на ящиках, встречный ручей раненых, отошёл от нас, стал отдельным, чужим, оставшимся. Под нами была уже не земля, а река, чёрная от ночи и красная от крови, и несла она нас на самую середину, туда, где совсем недавно ещё кто-то звал Федю.
Я оглянулся на своих, сорок восемь новых лиц и старые, все повёрнутые вперёд, на зарево, на воду, на ту сторону.
И тогда с высоты, из чёрного неба над заревом, пришёл звук.
Сначала тонкий, потом он стал ниже, а затем повис вой, тот самый, ввинчивающийся, нарастающий, от которого стынет спинной мозг. «Лаптёжник» свалился на переправу, на воду, на нас, на первый баркас, где сидела Катя, и не было больше ни коменданта, ни очереди на посадку, ни ночи, а только один леденящий кровь вой над рекой.
— Воздух!
----------
Глава 9. Волга в столбах
Сирена ввинчивалась в череп, выворачивала внутренности, будто небо пропарывали жестью.
— Воздух!! — дико заорал кто-то на носу, и я успел только вжаться в скользкие ящики, как «лаптёжник» вывалился из чёрного неба и потянул на реку.
Удар ухнул слева, метрах в двадцати. Волга встала стеной, столб воды поднялся выше баркаса, постоял и рухнул на нас холодный, тяжёлый, как обвал. Меня прижало к ящикам, полилось за шиворот, кто-то заорал, кого-то смыло к другому борту.
— Гребите! Гребите, мать вашу!! — хрипел Копылов, стоя на колене у весла. — Не давайте ему стоять!
Баркас черпнул бортом, вода хлынула через край, поползла по днищу тёмной жижей, поднялась до щиколоток.
— Вычерпывай! — Дорохов сунул кому-то в руки каску. — Касками, чем есть! Синьков, живо!
Синьков схватил каску, стал трясущимися руками выкидывать за борт воду. Лицо белое, губы прыгали, а руки работали. Работали ровно, будто отдельно от лица.
Второй «лаптёжник» зашёл выше по течению на баркасы, что шли за нами. Я не смотрел туда, искал глазами первый, тот, где Катя.
Он полз впереди метрах в семидесяти, возвышаясь чёрным горбом над чёрной водой.
— Гуськов! — крикнул Копылов. — Чего молчишь?
— А я его сейчас поглажу, — отозвался Гуськов с носа.






