Вот только людей у меня в военной среде пока было кот наплакал, я просто физически не успел их добыть за этот короткий срок!
Вся надежда оставалась на тех, с кем я только что месил грязь на полигоне. Иероним Петрович Уборевич железно должен быть за меня. Деваться ему особо некуда, ведь он, по сути, лично санкционировал смену регламента учений и их перенос под Слуцк. Жуков и Конев тоже, по идее, обязаны меня поддержать. Все-таки я выдернул их из рутины, дал уникальный шанс поруководить крупными маневрами, чем прямо, недвусмысленно намекнул, что вижу в них куда более весомые, масштабные фигуры в РККА, чем они есть на сегодняшний день.
Правда, прямо сейчас, в тридцать пятом году, эти будущие маршалы еще совсем невлиятельны на московском Олимпе и не имеют веса во властных кабинетах. Но в моем положении привередничать не приходилось. Это было хоть что-то, какая-никакая опора в предстоящей схватке. А то, что схватка будет, я уже не сомневался.
На следующее утро Москва встретила меня колючим ветром и серым небом. Прямо с вокзала я направился на Знаменку, в монументальное здание Наркомата обороны.
Нарком встретил меня крайне сухо и жестко. Он стоял у длинного стола для совещаний, заложив руки за спину. Перед его рабочим креслом лежала пухлая, перевязанная тесемками картонная папка.
— Проходите, товарищ Брежнев. Присаживайтесь, — голос Ворошилова звучал глухо, без привычных простонародных интонаций.
Он подошел к столу, хлопнул ладонью по пухлой папке и вперил в меня тяжелый взгляд: — Что вы себе позволяете, Леонид Ильич? У меня со вчерашнего дня телефоны красные от звонков из Минска! От начальника военных сообщений, от интендантского управления, от политотдела округа!
Я открыл было рот, чтобы ответить, но Нарком не дал мне вставить ни слова.
— Вы хоть понимаете, что натворили? — Ворошилов начал перечислять обвинения, красней от гнева — Грубое вмешательство в организацию маневров! Слом утвержденного самим Генеральным штабом сценария учений! Вы отдавали прямые приказы комбригам и комдивам через головы их прямого начальства. Подменяли собой командиров на поле боя. Из-за вашей прихоти на железнодорожном узле Минска возник затор, едва не парализовавший гражданские перевозки!
— Климент Ефремович, — прервал я эти словоизлияния, — это была не прихоть. Я создал условия реальной войны. Я проверял не то, как войска умеют ходить парадным шагом по знакомому полигону, а как они будут действовать, когда завтра на нас нападет реальный противник. И результаты…
— Результаты мы будем обсуждать не здесь, — резко оборвал меня Ворошилов, хотя в его глазах, как мне показалось, на секунду мелькнул интерес старого кавалериста. — Ваша инициатива, товарищ Брежнев, — это, может быть, и хорошо.






