Но армия — это прежде всего дисциплина и субординация. А то, что вы устроили — это махровая анархия и партизанщина.
Нарком тяжело опустился в кресло и сцепил пальцы на столе.
— Товарищ Брежнев, с такими сигналами я не могу оставить дело просто так. В ближайшие дни я созываю большое совещание с участием высшего комсостава по итогам первой фазы этих ваших… «маневров». Там будут присутствовать и те, кто писал на вас эти рапорты. Готовьтесь, товарищ Брежнев. Вам придется очень многое объяснить и доказать, что ваш… эксперимент стоил того бардака, который вы развели в округе. Не смею задерживать.
Я вышел с ясным пониманием: впереди тяжёлый бой. Не в поле — в кабинетах. И одних слов там будет мало. Нужны люди, которые видели всё своими глазами. Уборевич, Жуков, Конев. Судя по всему, они тоже должны были вот-вот появиться в Москве.
Выйдя из массивных дверей Наркомата на Знаменке, я понял, что до вечера у меня есть несколько часов глухого, мучительного ожидания. Рыбалко уехал разыскивать комдивов, Уборевич только обустраивался, а мне нужно было где-то укрыться от этого зудящего аппаратного мандража. Ноги сами понесли меня домой.
Дома встретил тихий, родной уют, согретый теплом обжитого очага. После грозовой, удушливой атмосферы в кабинете Ворошилова он показался мне островком из какой-то совсем другой, бесконечно мирной жизни. Едва я переступил порог, как навстречу с радостным визгом выбежала дочка. Я подхватил ее на руки, крепко, до хруста прижал к себе, зарываясь носом в пушистые, пахнущие домашним теплом волосы. Маленькие ладошки доверчиво обняли меня за шею, и эта детская, чистая безмятежность хоть немного разжала железные тиски, сковавшие мне грудь.
Из кухни вышла Лида. Она вытирала ладони полотенцем, собираясь улыбнуться, но стоило ей вглядеться в мое лицо, как улыбка мгновенно сошла с ее губ. В глазах жены плеснулась глубокая, застарелая тревога — верная спутница любого партийного выдвиженца в наше непростое время.
— Лёня… Что случилось? — тихо спросила она, подступая вплотную и касаясь прохладными пальцами моей щеки. — На тебе лица нет, Лёня.
— Всё хорошо, Лидочка, всё нормально, — постарался я улыбнуться как можно мягче, бережно опуская дочурку на пол и отправляя ее играть в комнату. — Обычная рабочая круговерть. Проверка сложная, отчеты, Москва суматошная, сама знаешь. Устал просто с поезда, не выспался.
Лида грустно качнула головой. По ее поджатым губам и потемневшему взгляду я понял: не поверила. Ни на единый грош не поверила. Слишком много мы прошли вместе, слишком хорошо она меня знала, чтобы не суметь отличить обычную дорожную усталость от глухого, затаившегося на дне души напряжения. Но расспрашивать дальше Лида не стала. Она уже знала: если я молчу, значит, так нужно.






