Я ворочался на простынях, то и дело проваливаясь в тревожное, рваное забытье, где штабные карты Слуцкого полигона мешались с ледяным прищуром желтоватых сталинских глаз. В голове раз за разом прокручивался вчерашний разговор. Я понимал, что поставил на карту абсолютно всё. Если мой пророческий аргумент про «немецкие трофеи» не пробил глухую стену то следующим моим пристанищем станет вовсе не кабинет в ЦК, а, в лучшем случае, отдаленное предприятие где-нибудь в Казахстане. По соседству с Хрущевым и Кагановичем.
Около девяти утра тишину разорвал резкий, требовательный звонок правительственной «вертушки». Я рванул трубку.
— Товарищ Брежнев? — раздался в мембране бесстрастный голос Поскребышева. — Машина внизу. Вас ожидают в Кремле.
----------
Глава 16
Глава 16
В приёмной Сталина оказалось многолюдно. Пришлось ждать. Я сидел на жёстком стуле у стены и старался не смотреть на папку, лежавшую у Поскрёбышева под локтем.
На серой обложке крупным синим карандашом было выведено: «Белорусские манёвры. Инцидент. Политическая оценка».
Красивое слово «инцидент». Им можно назвать всё что угодно: от разбитого стакана до кровавой мясорубки.
Я конечно вчера дал жару. Слишком резко, слишком открыто, слишком при всех. В нашей системе такие вещи начальству говоря не на публичных выступлениях — здесь у нас должна быть тишь да гладь — а в аналитических записках под грифом «Совершенно секретно». Умный человек, не первый год работающий в аппарате ЦК, должен был бы это понимать.
Только если эти люди будут воевать так, как показали на манёврах, немцы в сорок первом получат не ад, а гору первоклассных трофеев.
Раздался зуммер внутреннего телефона. Поскрёбышев поднял трубку, показал мне глазами на дверь.
— Проходите, товарищ Брежнев. Иосиф Виссарионович ждёт.
Сталин стоял у стола, чуть боком к окну, с трубкой в руке. На столе лежали папки, газеты, несколько сводок. В заголовке одной из них в глаза бросилось красивое длинное слово «Абиссиния».
Хозяин выглядел усталым. Под глазами — тени, сероватое лицо, но взгляд живой и внимательный.
— Садитесь, товарищ Брэжнев.
Сталин прошёл вдоль стола, остановился у карты, потом снова двинулся обратно. Мягкие сапоги едва слышно скрипели при каждом шаге.
— Много шуму вы вчера наделали, — сказал он наконец. — Очэнь много.
Я промолчал.
— Шум иногда бывает полезен. Когда в доме пожар, надо кричать. Но если кричать всё время, люди перестают понимать, где пожар, а где просто человек любит слушать свой голос.
Он повернулся ко мне.
— А вы, товарищ Брэжнев? О пожаре кричите, или свой голос любите,?
Услышав вопрос, я тихонько, с подавленной грустью, вздохнул. Вот сколько лет он меня знает, должен был уже изучить, как облупленного.






