А все еще задается такими вопросами! Увы, невозможно раз и навсегда заслужить доверие товарища Сталина. Не такой это человек. Любое, самомалейшее происшествие может быть поводом, чтобы счетчик его эмпатии сбросился до нуля.
— Люблю результат, Иосиф Виссарионович. Любой шум — только инструмент.
Сталин чуть прищурился. То ли оценил, мою прямоту, то ли мысленно поставил галочку: выкрутился, гад.
— Инструмэнт тоже надо держать в порядке. Иначе он может по пальцам ударить.
Поскребышев внес в кабинет ту самую папку. Сталин посмотрел на неё, но читать не стал.
— Я всю ночь думал над вашими словами. Во многом вы правы. Это серьёзный разговор, нэльзя отмахнуться.
Внутреннее напряжение чуть отпустило. Не полный отлуп — и то хорошо!
— Но, — Сталин поднял руку с трубкой, — армию через колено партия ломать не позволит. Понимаете?
— Понимаю.
— Нэ думаю, что понимаете. Вы человек молодой, горячий. Техника у вас в голове хорошо стоит. Тут у вас порядок. А люди — это не шестерёнки. Особэнно военные люди. Они воевали, командовали фронтами. Видели кровь, видели смерть. Вы приходите и говорите им: всё у вас нэправильно, товарищи, всё надо иначе.
Сталин чиркнул спичкой, закуривая, и широким жестом подчеркнул свою мысль.
— Можэт, вы и правы. Но армэйская среда нэ принимает вашего мнэния. С таким подходом они вас не слушать будут, а думать, как бы вам шею свернуть!
«Вот это уже ближе к делу», — подумал я. Но вслух сказал другое:
— Разве я когда-нибудь подводил вас, товарищ Сталин?
Он усмехнулся одними глазами.
— Хороший вопрос. Очэнь партийный. Вы хотите сказать: раз я раньше был прав, верьте мне и дальше.
— Я хочу сказать, что мои предложения обычно оказывались дельными, а оценки — верными.
— В тэхнике — да. Пушка стреляет или не стреляет. Мотор тянет или не тянет. Броня держит снаряд или не держит. Железо, оно честное. Его можно бить молотком, оно не обидится. А вы теперь хотите судить не железо. Вы хотите судить людей, школы, привычки, опыт войны. Это уже другое дело.
Он сел за стол, положил трубку в пепельницу и внимательно посмотрел на меня.
— Вы кандидат в члены Центрального Комитета, товарищ Брежнев. Кандидат. Это не орден, который дают и потом носят на груди. Это испытание. И его надо выдержать. Если не научитесь ладить с товарищами, членом ЦК не станете.
Аа, черт! Это был удар точно под дых.
Членство в ЦК было для меня вопросом честолюбия. Просто чтобы хоть что-то изменить, мне нужны полномочия. Пропуск в кабинеты, где решается, жить ли нашим заводам, людям, проектам, или умереть где-то в ворохе бумаг. Без власти я оставался талантливым мальчиком при больших людях. С властью — мог стать решающим фактором будущей победы «малой кровью, на чужой земле»
И Сталин сейчас спокойно показал: всё висит на волоске.
— Я понял, Иосиф Виссарионович.






