ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Миренор задыхается под парадной белизной своих дворцов, а Ноктарион спокойно плетёт свою паутину, пока придворные уверяют всех, что это не смрад разложения, а благородный дух старины. Айман Калнартирион полагал, что держит под контролем всё: и монарха, и канцлера, и Совет, и интриги знатных особ, и их секреты, и свои порывы. Последнее, как оказалось, было его главной ошибкой. Айрис выглядела образцовой преемницей: молода, красива, воспитана и так одинока, что её легко можно было использовать в чужой игре. У героини имелись свои соображения: тайные счета, острые зубы, а ещё дар одним невинным взглядом устраивать политическую катастрофу. Вместо покладистой фигуры в чужой игре Айман получает змею в кружевах — с безупречной осанкой и такой бухгалтерией, что следователи схватились бы за голову. И всё чаще ему кажется, что не он ведёт партию, а его самого водят за нос. А судя по тому, куда ведут, порядочные люди туда без брачного договора не заглядывают. Теперь им предстоит одновременно и враждовать, и действовать заодно. Под вопросом — престол, наследие, грядущее Миренора и крупицы рассудка, который при дворе давно стал редкостью, как диковинный товар, ввозимый без всяких гарантий. 18+. Внутри — ядовитые отношения, борьба за власть, жестокость, шантаж, политические расправы, откровенные сцены и персонажи, которым уже не поможет психотерапевт, но, возможно, пригодится следователь. Все герои и участники любовных линий — взрослые. Это существенно: в остальном их поведение говорит, чт

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Айман приметил лишнюю пару вилок, ещё один бокал и прибор, поставленный строго напротив его обычного места. Не по левую руку, где традиционно оккупировала позицию тёща, не стеснявшаяся сгонять с почётного места родную дочь.

Он прошёл мимо стола, скользнув по сервировке взглядом игрока, оценивающего карты противника ещё до раздачи, и свернул в глубь сада, где зелень глушила звук и можно было подготовиться морально. Если, конечно, подготовка к семейному обеду в принципе совместима с моралью. Он миновал беседку Марилен: как и хозяйка, эта архитектурная безделушка вечно требовала центра внимания и напоминала о себе даже в пустоте, точно обиженная прима, которой не хлопают. Путь лежал дальше, к укромному месту, где царили тень, спокойствие и благословенное одиночество.

Скамейка обычно стояла одна, в выверенном уединении, специально доставленная сюда для него и больше ни для кого. На неё садился только Айман, и всего с одним неизменным спутником: бокалом густого ягодного вина, дорогого до неприличия, со вкусом пафоса и, если верить этикетке, слёз эльфов, чьи прославленные винодельни уже который век доживали на обломках собственной великой славы. Айман эту слезливую легенду знал и потому ценил напиток особенно высоко: честность в бокале встречалась куда чаще, чем за обеденным столом, и эльфийские страдания тут были совершенно ни при чём.

Вечера он предпочитал начинать отсюда — в тени, за полшага до сцены, пока остальные актёры ещё гримируются и не требуют от него участия в домашнем театре. Но в этот раз место оказалось занято.

На скамье, где обычно оседала его усталость и рассасывалось раздражение, сидела девушка. Вполоборота, с книгой в руках. Чтение было настоящим: сосредоточенным, поглощённым, почти неприлично искренним. Внешний мир для неё перестал существовать, и этим она уже нарушала неписаные законы сада: здесь полагалось томиться в ожидании, а не уходить в другие миры, хлопнув дверью перед носом у реальности.

Подойдя ближе, Айман разглядел её лицо. Светлая кожа без следов искусственной белизны, которой столичные модницы готовы мазаться до состояния плохо загрунтованной стены. Веснушки не случайные пятна, а ржаво-золотая россыпь, щедро рассыпанная по дуге скул. Волосы тёмные, густые, с упрямой живостью существ, принципиально не желающих подчиняться расчёске. Губы мягкие, полные, приоткрытые не для заранее заготовленной фразы, а просто по привычке дышать.

Всё это создавало странное равновесие: юность с её неловкостью, делающей дев трогательными, и рядом удивительная целостность, будто врождённая. Мягкая невинность без намёка на позу. Словно старый мастер, устав от вычурных аллегорий, вдруг оживил свой идеал: изящный, наивный и до жути настоящий.