ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Миренор задыхается под парадной белизной своих дворцов, а Ноктарион спокойно плетёт свою паутину, пока придворные уверяют всех, что это не смрад разложения, а благородный дух старины. Айман Калнартирион полагал, что держит под контролем всё: и монарха, и канцлера, и Совет, и интриги знатных особ, и их секреты, и свои порывы. Последнее, как оказалось, было его главной ошибкой. Айрис выглядела образцовой преемницей: молода, красива, воспитана и так одинока, что её легко можно было использовать в чужой игре. У героини имелись свои соображения: тайные счета, острые зубы, а ещё дар одним невинным взглядом устраивать политическую катастрофу. Вместо покладистой фигуры в чужой игре Айман получает змею в кружевах — с безупречной осанкой и такой бухгалтерией, что следователи схватились бы за голову. И всё чаще ему кажется, что не он ведёт партию, а его самого водят за нос. А судя по тому, куда ведут, порядочные люди туда без брачного договора не заглядывают. Теперь им предстоит одновременно и враждовать, и действовать заодно. Под вопросом — престол, наследие, грядущее Миренора и крупицы рассудка, который при дворе давно стал редкостью, как диковинный товар, ввозимый без всяких гарантий. 18+. Внутри — ядовитые отношения, борьба за власть, жестокость, шантаж, политические расправы, откровенные сцены и персонажи, которым уже не поможет психотерапевт, но, возможно, пригодится следователь. Все герои и участники любовных линий — взрослые. Это существенно: в остальном их поведение говорит, чт

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Она была красива, но вызывала не желание, а настороженность. Слишком уместна, слишком цельна, словно ловушка, приманенная редкой книгой и живописной позой.

Он не знал, кто она, но теперь придётся выяснить.

В девушке угадывалась родовая точность Калнартирионов, которую в этом доме хранили с упорством одержимых архитекторов: от женщины к женщине, через поколения, как тайный код. Внутренний каркас, милостиво допускающий буйные каштановые кудри, видимо, в виде исключения. Айман ничуть не удивился бы, узнав, что даже имя её начинается на «Мар» и звучит как родовое клеймо, поставленное на право присутствия в этом саду, за этим столом, в этой жизни.

Она сидела, склонившись над книгой, и бережно придерживала страницы кончиками пальцев. Лёгким скользящим движением вела по гравюре, словно помогала взгляду не заблудиться в деталях. Айман подошёл ближе, чем позволяли приличия: не посмотреть было бы уже не оплошностью, а добровольным отказом от разведданных.

Взгляд скользнул по странице, и всё встало на свои места.

«Четырнадцать ночей и три дня». Нара. Узнаваемо до последней запятой: и гравюра, и шрифт, и эта сладострастно-философская интонация, где автор с лексическим мастерством профессионального сводника ловко смещает жанр из откровенной порнографии в «изящную словесность для думающих людей». В Миреноре имя считалось полулегальным, псевдоним был на слуху, особенно у юных барышень, которым внезапно становилась любопытна прикладная физиология чувств.

Айман и сам когда-то приобрёл пару экземпляров этого душещипательного чтива с академическим равнодушием коллекционера. Такие книги ничего не говорят об авторе, зато с пугающей откровенностью исповедуют читателя. А эта читательница, судя по всему, исповедовалась Нару со всей страстью неофитки, открывшей для себя, что буквы могут складываться не только в слова.

На гравюре мужчина в расстёгнутом жилете, видимо, чтобы гортань не стесняла чувств, нависал над дамой, которая полусидела, расплавившись в позе, не сумевшей выбрать между гравитацией и экстазом. Губы её приоткрылись в выражении, которое на языке художников называлось «предсмертный хрип страсти», а на языке медиков — «непроизвольный спазм лицевой мускулатуры». Одна рука вцепилась в край стола с отчаянием, будто мебель была последним якорем в море разбушевавшихся гормонов, другая зависла в воздухе, напрочь позабыв о своём анатомическом назначении. Грудь изобразили ровно на один штрих больше, чем требовал вкус, а сосок вывели с педантичной методичностью, словно художник составлял протокол осмотра вещественного доказательства.