Айман держал её, чувствовал, как принимает эту близость без остатка, не оставляя между ними пространства для размышления. В этот раз он ничего не отмерял, не выстраивал, не рассчитывал. Просто следовал. Она отозвалась тихим стоном, нашла его рот и чуть прикусила, чтобы задать ритм и напомнить: она здесь не пассивная рана на ножках и не фарфоровая вещь, которую следует бережно собирать после крушения, а живая, злая, чувственная женщина, у которой отобрали слишком многое и которая сейчас решает, что вернёт себе первой.
Голос у Айри стал хрипловатым от дыхания, тёплым, плотно облегающим, как её бёдра. Она наклонялась всё ближе, проходя губами от его шеи к подбородку, прикусывая, облизывая, будто одновременно утешала, соблазняла и ставила на нём свою невидимую метку. Не любовную. Владельческую. Разница, как обычно, оставалась вопросом терминологии и степени цинизма.
— Сильный. Мой. Нужный. Ты чувствуешь, да?.. Как ты нужен.
Что-то в её голосе дрогнуло не там. Он уловил это почти на краю сознания, в зоне, где опасность уже шевелится и требует заседания чрезвычайной комиссии. Проверять он не стал. Проверка потребовала бы остановиться, посмотреть, подумать, а думать сейчас не хотелось. Айман только крепче прижал её к себе, двинулся ей навстречу и углубил этот ритм с жадностью, в которой выдержка уже сдала часть полномочий, но внимательность ещё держала пост. Всё в ней звало не просто войти в это мгновение, а остаться. Не на минуту. Не на ночь. Гораздо хуже.
Губы её нашли его снова, жадные, мягкие, тёплые, и он уже знал: не выйдет. Не так, как делаются вещи, после которых не остаётся последствий, свидетелей и внутреннего отдела расследований. Айрис думала с ледяной точностью, которую тело умеет выдавать параллельно с самым плотным желанием: не возвращайся туда, не считай, кого ты не отстранил, не раскручивай эту нить, не смотри на Марилен, не сейчас, не сегодня, не после этого. Пусть пока всё останется так, как сложилось. Пусть твоя ярость найдёт себе одну удобную могилу и успокоится. Я не дам тебе пойти дальше, пока могу.
— Ты уже победил всех, слышишь? Ты уже всё сделал. Всё.
Темп усилился. Он уже не был в состоянии отступить даже на то жалкое расстояние, с которого обычно начинается здравый смысл. Айман выдыхал её имя то громче, то сдавленно, то одними губами. Целовал ключицу, грудь, плечо, снова тянулся к платку на голове, по привычке желая запустить пальцы в кудри, в эту чёртову любимую слабость, и каждый раз натыкался на короткие пряди и шёлк. От этого желание в нём не уменьшалось. Напротив. Становилось яростнее, виноватее, жаднее.
Он почувствовал, как она сжалась вокруг него, как резко вдохнула, как дошла до своего предела во всём сразу: в теле, в сегодняшнем дне, в этой близости, в нём. Замедляться он не стал.






