Леди Харилен спаслась, но теперь ей, кажется, предстояло срочно объяснять миру, почему в ближайший год количество бастардов в её доме увеличится сразу на несколько штук. Протестующие, по слухам, «наградили» вниманием толпы и дочерей, и племянниц, и, кажется, племянников тоже, в буквальном, физиологическом смысле. Революции вообще любят начинать с высоких слов, а заканчивать чужими телами. Удобно: идеалы потом можно постирать, люди — хуже отстирываются. Айрис даже не усмехнулась. Только зло фыркнула, будто от переизбытка событий у неё иссякли все чувства, кроме раздражения, и то работало на остатках горючего:
— Отлично, я почти вдова, — сказала она. — Прекрасно, — и, чуть склонив голову, добавила: — Пожалуй, обе обручальные броши пошлю в фонд помощи внебрачным детям Калдорона. Уж они-то точно без отца остались.
Амрит кашлянул. Старый организм попытался высказать политическую позицию через бронхи. Поймав взгляд Айрис, он уткнулся в тарелку с супом и больше не смел поднимать глаза. Не хуже леди понимал: к смерти лорда Калдорона, возможно, приложил руку его собственный господин. А может, и не приложил. Просто стоял рядом с историей, держа для неё нож в нужный момент. Разница, конечно, огромная. Для юристов. Для покойников — меньше.
Можно было бы отпустить шутку, перевести тему, удариться в мелкие бытовые заботы вроде новых замков, целостности винных бочек или того, как отмыть сажу с занавесей, не объявляя войну ткани. Но из воздуха всё чаще проступала мысль, которую никто не решался произнести. Особенно при Мариэн.
Девочка держалась из последних сил. Её слишком взрослые глаза, слишком тихий голос, резкие движения — всё кричало, что исчезновение матери она переживает как личный провал. Как катастрофу, которую можно было предотвратить, если бы любила правильнее, следила внимательнее, не отвлекалась на салат, не тянулась к Айрис с доверчивостью, за которую теперь приходилось платить. Детская вина — мерзкий налог. Его начисляют без договора и берут с тех, кто меньше всего должен.
Айрис это понимала. Поэтому всё, что касалось Марилен, стало запретной темой. Ни намёка. Ни слова. Даже в подсобке, даже шёпотом, даже за закрытой дверью, где Мариэн не могла бы услышать. Нельзя. Потому что всем было ясно: шансов у Марилен выжить ночью было немного. Точнее, они уходили в область отрицательных чисел и махали оттуда белым платком.
В лучшем случае, в самом лучшем, если верить в милость бунтовщиков и временно не учитывать Аймана, её просто убили. Но даже об этом боялись шептаться. Айрис сама запретила: не обсуждать. Пока нет тела — есть тень. А пока есть тень, ребёнок может верить. И может выжить даже в этом аду, где надежда уже не чувство, а жалкая административная отсрочка.
На следующую ночь в городе стало тише.






