В камине ровно щёлкнуло полено, звук вышел сухой, почти канцелярский, будто сама древесина поставила подпись под протоколом:
— Подозрения — ресурс, — сказал Айман наконец. — Главное, чтобы их не тратили понапрасну на тех, кто не способен превратить их в результат.
— Твой стиль, Айман, бесценен, — Мардон позволил себе патриархальный тон и даже улыбку, которой обычно благословляют любимого, но строптивого внука. — Меня, однако, интересуют два сценария. Первый: Альдрас не склонит головы. Тогда лишение титула, конфискация, формулировка… скажем, «измена через бездействие». Просто, но эффектно.
— Жёстко, — отметил Айман. — Возможно, даже слишком для тех, кто ещё колеблется. Люди вообще плохо переносят ясность, когда она слишком похожа на топор.
— Зато она работает. Ясность, знаешь ли, тоже ресурс.
— А второй? — спросил Айман, хотя второй сценарий уже видел целиком: старческая осторожность всегда пахнет одинаково, смесью пыли, страха и желания выглядеть великодушным.
— Склонит голову, — сказал Мардон. — Маловероятно, но допустим, как теоретическую конструкцию. Тогда ссылка в предместья Острогранда. Без титула, но с содержанием. Без чести. Без возврата. Достаточно пищи, чтобы не умереть быстро, и достаточно памяти, чтобы жалеть об этом ежедневно.
Айман кивнул, и на губах его мелькнула тень улыбки, лёгкая, как дыхание на стекле:
— Ваша любовь к балансу почти трогательна. Палач и казначей в одном лице — редкое амплуа.
— Быть просто жестоким мало, — Мардон улыбнулся шире, почти искренне, и в эту секунду стал особенно стар: не телом, а привычкой считать любое уродство доказательством опыта. — Нужно быть убедительно неотвратимым. Как восход солнца. Как налоги. Как старость.
— Особенно когда убедительность прикрывает отсутствие убеждённости, — негромко добавил Айман. — Но это так, к слову.
Мардон замолчал. На мгновение в кабинете слышно было только камин и тихий ход скрытого механизма в настенных часах. Старик смотрел на Аймана с лёгкой досадой, поскольку привык считать себя главным пауком в углу и вдруг обнаружил, что его паутина давно числится в чужой бухгалтерии. Потом канцлер поднялся. Медленно, с достоинством, на которое возраст имел куда больше прав, чем характер. Он забрал перчатки, задержался у кресла ещё на удар сердца и произнёс уже без прежней мягкости:
— Надеюсь, ты понимаешь, что фигуры такого рода нельзя оставлять без присмотра.
— Разумеется, — ответил Айман. — Без присмотра вообще многое портится. Дети, государства, старые союзники.
Мардон посмотрел на него долгим взглядом, но возражать не стал. Видимо, решил, что достоинство сегодня и так отработало сверхурочно. Он вышел так же бесшумно, как вошёл, оставив за собой запах старого сукна, власти и самодовольства.






