ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Либо СИЗО, где тебя быстро сломают, либо я. Выбирай.– Мне что придётся делать?– Всё, что я скажу. Ты будешь принадлежать мне.– Но я ни в чём не виновата, я не убивала!– Следствие разберётся.Следствие — это он, майор Дёмин: жестокий, ледяной, от него теперь зависит вся моя жизнь.– Я согласна.Он меня не выносил за мою безнаказанность, я его — за власть. Наш уговор задумывался как кара для меня, а стал мукой для нас обоих. Игрушка мента Хельга Дюран – Либо СИЗО, где тебя быстро сломают, либо я. Выбирай.– Мне что придётся делать?– Всё, что я скажу. Ты будешь принадлежать мне.– Но я ни в чём не виновата, я не убивала!– Следствие разберётся.Следствие — это он, майор Дёмин: жестокий, ледяной, от него теперь зависит вся моя жизнь.– Я согласна.Он меня не выносил за мою безнаказанность, я его — за власть. Наш уговор задумывался как кара для меня, а стал мукой для нас обоих. ==================== 1. Женя 1. Женя – Давай, Ермолова! Что ты мнёшься? – подначивали меня пацаны из нашей компании. Мы стояли возле магазина, обсуждая, какой забавной будет наша очередная выходка. Всё было идеально. Подстать саундтреку, который я сама себе поставила в голове – дерзкий, электронный, с пульсирующим, как жила на виске, битом. Супермаркет, как наша личная игровая площадка, полная ярких, глупых и таких соблазнительных безделушек. Пластиковый блеск которых манил, просился, чтобы его взяли, приласкали, спрятали. Я решительно зашла в магазин, предварительно включив камеру на телефоне. Мои пальцы скользили

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Каждый толчок отдавался в висках, каждый вскрик душился мною в кулак, который я прикусила зубами. Моё тело было для него всего лишь инструментом, живой, тёплой дыркой, чтобы избавиться от той грязи и злости, что он принёс с работы.

Он кончил быстро, с глухим стоном себе в кулак. Сегодня он не использовал презерватив.

Я слышала, как он застёгивает штаны, как тяжело дышит. Он ничего не сказал, не посмотрел на меня. Просто молча ушёл в свою спальню.

Я долго стояла, опираясь о стену, пока ноги не перестали дрожать. Потом привела себя в порядок и тихо легла на свою кровать. Лежала и смотрела в потолок. Внутри была пустота и странная, оглушающая тишина. Ни обиды. Ни злости. Даже той постыдной искры возбуждения, что бывала раньше. Только ощущение, что меня использовали. Как вещь.

Мне казалось, что после нашей близости, в нём что-то дрогнуло. Что железная броня дала трещину, сквозь которую пробился хоть луч чего-то человеческого. Я ловила себя на мысли, что ищу в его взгляде не только холодную оценку, а что-то ещё. Может, снисхождение? Может, зарождающуюся нежность.

Но ничего не изменилось.

Правила остались прежними. Никаких послаблений, уборка, ожидание. Его взгляд, скользящий по мне, был всё таким же оценивающим, но теперь в этой оценке, казалось, было меньше презрительного любопытства и больше собственнического спокойствия. Как будто он убедился, что вещь функционирует, и теперь можно не тратить на неё лишнее внимание.

Вечером, когда он проснулся, помылся и поел, я сама попросилась на улицу.

Я набрала воздуха в лёгкие, как перед прыжком в холодную воду.

– Можно выйти? – спросила я тихо, почти шёпотом. – На улицу. Ненадолго.

Он поднял на меня взгляд от тарелки. Не злой, не заинтересованный. Устало-раздражённый. Как будто я попросила его свернуть горы.

– Я не должен выгуливать тебя каждый день, – бросил он, возвращаясь к еде.

Козёл! Сука! Тварь!

Во мне что-то надломилось. Это была не просто просьба погулять. Это была проверка. Последний рубеж. Если он сейчас откажет, если закроет эту последнюю щель, то внутри меня действительно умрёт что-то важное. Останутся только страх, покорность и пустота.

– Хотя бы полчаса, – голос мой дрогнул, выдавая отчаяние. Я подошла ближе к нему, прижалась к его плечу, провела рукой по его волосам. – Глеб, пожалуйста!

Слово «пожалуйста» повисло в воздухе, хрупкое и жалкое. Я смотрела на Дёмина, почти не дыша.

Он тяжело вздохнул, отодвинул тарелку. Посмотрел на часы. Потом медленно кивнул, один раз, резко.

– Полчаса, – повторил он тем же плоским тоном, но это был уже не отказ, а границы дарованной милости.

Облегчение ударило в голову, такое острое, что на секунду в глазах потемнело. Я не сказала «спасибо». Боялась, что любое лишнее слово или мой тон заставят его передумать.