ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Либо СИЗО, где тебя быстро сломают, либо я. Выбирай.– Мне что придётся делать?– Всё, что я скажу. Ты будешь принадлежать мне.– Но я ни в чём не виновата, я не убивала!– Следствие разберётся.Следствие — это он, майор Дёмин: жестокий, ледяной, от него теперь зависит вся моя жизнь.– Я согласна.Он меня не выносил за мою безнаказанность, я его — за власть. Наш уговор задумывался как кара для меня, а стал мукой для нас обоих. Игрушка мента Хельга Дюран – Либо СИЗО, где тебя быстро сломают, либо я. Выбирай.– Мне что придётся делать?– Всё, что я скажу. Ты будешь принадлежать мне.– Но я ни в чём не виновата, я не убивала!– Следствие разберётся.Следствие — это он, майор Дёмин: жестокий, ледяной, от него теперь зависит вся моя жизнь.– Я согласна.Он меня не выносил за мою безнаказанность, я его — за власть. Наш уговор задумывался как кара для меня, а стал мукой для нас обоих. ==================== 1. Женя 1. Женя – Давай, Ермолова! Что ты мнёшься? – подначивали меня пацаны из нашей компании. Мы стояли возле магазина, обсуждая, какой забавной будет наша очередная выходка. Всё было идеально. Подстать саундтреку, который я сама себе поставила в голове – дерзкий, электронный, с пульсирующим, как жила на виске, битом. Супермаркет, как наша личная игровая площадка, полная ярких, глупых и таких соблазнительных безделушек. Пластиковый блеск которых манил, просился, чтобы его взяли, приласкали, спрятали. Я решительно зашла в магазин, предварительно включив камеру на телефоне. Мои пальцы скользили

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Ни на йоту. Страшно было не это признание. Страшно то, с какой лёгкостью, с какой почти животной непосредственностью эти слова сорвались с языка. Как будто все мои принципы, вся моя профессиональная этика рассыпались в прах перед одним-единственным, простым желанием: защитить Женю.

----------

41. Глеб

41. Глеб

Отец задал ещё несколько уточняющих вопросов по поводу расследования, а потом крепко задумался, словно решал в голове какой-то ребус.

– Ты влюбился, сынок, – сказал папа наконец.

Его слова прозвучали как приговор. Я усмехнулся. Коротко, зло, беззвучно.

– Это к делу не относится.

– Ещё как относятся, – парировал он. – Потому что ты сейчас стоишь на самом краю. У той черты, за которой нет возврата. Ни в профессию, ни к тому человеку, которым ты был. Шагнёшь и сольёшься с той грязью, против которой всегда боролся. Навсегда.

Я хотел огрызнуться. Бросить ему в лицо что-то острое, про его прошлое, про его трусость. Но слова застряли в горле. Потому что в его тоне не было упрёка. Была тревога. Настоящая, мужская, выстраданная, отцовская.

Отец спустился с крыльца, закурил снова, прошёлся по двору. Я наблюдал за его широкой, чуть ссутулившейся спиной, и вдруг прочувствовал до самых костей – он приехал, чтобы поддержать меня, как когда-то, в детстве, держал за руку, когда я учился ходить. Чтобы я не сорвался в пропасть, пока сам не найду точку опоры.

– Есть только один способ всё решить, – сказал он, остановившись возле меня. – И ты сам прекрасно знаешь, какой.

Я напрягся всем телом.

– Даже не начинай, – пробормотал я, но в голосе уже не было прежней уверенности.

– Женщину трогать не надо. Это не наш метод. Да и толку – ноль. Она выдержит любой натиск, будет играть убитую горем вдову до последнего. А вот Максим – он сделал театральную паузу, давая мне понять, что мысль уже обдумана. – Пацан – звено слабое. У таких сосунков понты всегда крепче, чем позвоночник. И инстинкт самосохранения развит куда лучше, чем чувство долга или любви.

Я почувствовал, как внутри поднимается знакомая, тёмная волна. Та, что шепчет на древнем, первобытном языке:«Давай. Возьми его. Загони эту падаль в угол. Выбей из него правду. Любой ценой. Так быстрее.»

– Я помогу тебе выбить из него правду. Чтобы он сам, спасая свою шкуру, побежал сдавать всех, включая ту, с кем делил постель. Такие, как он, всегда сдают первыми. Надо лишь правильно нажать. Найти слабое место.

– Времени нет, – сказал я глухо, глядя на дно своего стакана. – Два дня – это ничто.

– Время я тебе попробую выкроить, – спокойно, как о чём-то само собой разумеющемся, ответил отец. – Я поговорю с Аркадием. И с твоим начальником, Фёдоровым. У меня ещё остались в этих стенах люди, которые берут трубку, когда звоню я. Которые помнят. А пытать пацана можно в погребе. Здесь тихо и искать не станут.