– Женя не преступница, – выпалил я вместе с дымом, и слова прозвучали жёстко, отрывисто, как выстрелы. Я отбивался, но не от отца. От самого себя, от системы, от всего мира, который уже вынес ей приговор. – Экспертное заключение говорит о том, что удар наносился с большой силой, под особым углом. Это сделал предположительно мужчина. Левша. И ещё – я сделал паузу, заставляя себя говорить спокойнее. – У Аркадия Николаевича сломаны два ребра от удара. Женя физически не могла.
Отец молчал. Он не перебивал, не задавал уточняющих вопросов. Он просто слушал, и его молчание было тяжелее любых слов. Его взгляд стал ещё сосредоточеннее, ещё холоднее. Взгляд профессионала, уже выстраивающего картину.
– Но Ермолов — я продолжил и почувствовал, как меня перекашивает от горькой, ядовитой несправедливости. – Аркадий очнулся и знаешь, что он, сука, сделал первым делом, едва придя в сознание? Не спросил, кто это сделал. Он потребовал гарантий, что его дочь не выйдет на свободу. Он уверен. Абсолютно. Не видел нападавшего. Не помнит ножа в её руках. Но он уверен, что это она. А его драгоценная Светлана для него святая. Любит, понимаешь? Заботится. Ни в чём не виновата. Он готов молиться на неё, а Женю – я замолчал, проглотив ком злости, который подступил к горлу. – Женю он готов сдать с потрохами, лишь бы поскорее закрыть дело и вернуться к своей идиллии с молодой женой.
– Почему-то же он уверен?
– Да, блять просто потому, что так удобно. Потому что проще ненавидеть строптивую, непослушную дочь-мажорку, чем признать страшную правду: тебя пытались убить в твоём же доме. Твоя новая жена и её любовник. Кто-то из твоего близкого круга. Это ломает всю картину мира. А так– всё просто: взбесившаяся наследница, скандалистка. Дело ясное.
– У тебя есть реальные подозреваемые. Это уже хорошо, Глеб. Есть с чем работать, – одобрительно закивал отец.
– Толку-то? У меня осталось два дня, – сказал я, поднимая глаза и встречаясь с его взглядом. – Два. Либо я нахожу настоящего и предоставляю железные доказательства, либо её официально объявляют в розыск, дело уходит в прокуратуру, и тогда вытащить её оттуда будет в десятки раз сложнее. Если вообще возможно. Я уже думал Я уже думал спрятать её. Насовсем. Сделать новые документы, вывезти куда-нибудь в глушь, где её не узнают. Сжечь за собой все мосты, уйти самому и увести её туда, где закон где этот наш «закон» до нас не дотянется.
Я услышал, как это звучит, и сам себе показался чудовищем. Майор полиции, планирующий побег с подследственной.
– И ты готов на это? – спросил отец. Без осуждения. Без укора. Словно спрашивал о погоде.
– Я готов на всё, – вырвалось у меня резко, почти яростно. – Лишь бы она была в безопасности. Лишь бы её не сломали в этой мясорубке.
Сказал и с леденящей ясностью осознал, что не вру.






