А в роли отца. И того, кто ещё помнит, как здесь всё устроено на самом деле.
Отец кивнул. Медленно, весомо.
– Я на твоей стороне, сын.
Слово «сын», произнесённое после всего, прозвучало не как формальность, а как что-то хрупкое, выстраданное, почти незаконное. Оно ударило в самое сердце с такой неожиданной силой, что мне пришлось отвести взгляд, чтобы он не увидел внезапные предательские слёзы в моих глазах.
Возможно, это примирение так и не сможет залатать ту пропасть, что пролегла между нами. Возможно, шрам так и останется шрамом. Но оно, чёрт возьми, может дать мне опору, чтобы спасти то, что стало важнее прошлого. Чтобы защитить настоящее, которое сейчас ждало меня наверху.
----------
40. Глеб
40. Глеб
Коньяк шёл слишком легко. Не обжигал, а плавил внутри всё, что за долгие годы окаменело, срослось криво и отравляло каждый вдох. Он был хорошим, дорогим, отец никогда не пил дрянь, даже в уединении. Аромат ванили, дуба и чего-то тёплого, почти шоколадного, витал над столом, смешиваясь с запахом старого дерева и воска.
Отец сидел напротив, откинувшись на спинку венского стула. Его поза была расслабленной, но взгляд Взгляд был тем же самым: проницательным, сканирующим, лишённым иллюзий. Он смотрел не на майора Дёмина с закалённым в переделках лицом и холодными глазами, он видел сквозь годы и броню того самого сопляка Глебку, который когда-то, сжав кулаки и стиснув зубы, чтобы не расплакаться, хлопнул дверью его кабинета со словами: «Я никогда не буду таким, как ты».
А теперь этот «пацан» сидел на его кухне, в его загородном доме, и пил с ним коньяк, как будто они два взрослых мужика, способных говорить, как будто между ними не лежала пропасть из десяти лет молчания, обиды и немого осуждения.
Наверху спала Женя. И это тихое присутствие другой, хрупкой жизни не давало расслабиться ни на секунду, не позволяло притвориться, что всё нормально.
Я налил себе ещё. Золотистая струя плеснулась в стакан, заблестела в мягком свете настольной лампы. Отец не сделал ни одного движения, чтобы остановить. Он лишь тихо кивнул, будто понимал: мне нужно не выпить. Мне нужно выговориться. Иначе та ярость и отчаяние, что клокочут внутри, вырвутся наружу, и я натворю такого, от чего уже не отмыться.
– Рассказывай, Глеб, – сказал он. Просто. Без предисловий. Как будто мы всегда так общались. – По порядку. От начала.
– По порядку – повторил я, и мой голос прозвучал надсадно, будто я только что кричал, хотя весь вечер почти не говорил. – Женю нашли на месте покушения на отца. Я должен был оформить её в СИЗО как главную подозреваемую. Как положено. – Я отхлебнул коньяк, почувствовав, как он прожигает путь к желудку. – А я я привёз её домой.
– Пойдём покурим? – предложил отец, хлопая себя по карманам.
Мы вышли на крыльцо, облокотились на перила.






