Моя надежда проскользнуть мышкой рухнула. Мышь оставила следы слона.
Я привстал в стременах, разворачиваясь к колонне.
— Кнуты! — заорал я во всю глотку, срывая голос. — Кнуты в дело! Гнать! Гнать во всё, что есть духу!
Возчики, услышав команду, поначалу замешкались, но увидев моё лицо, принялись охаживать лошадей.
— Н-но, родимые! Пошли!
Теперь всё решала не тишина, а расстояние. Каждая сажень, которую мы вырвем у степи до того, как нас заметят, — это лишняя минута жизни.
Суровая гонка на выживание началась.
* * *
Солнце к полудню раскочегарилось не на шутку. Степь, ещё утром казавшаяся прохладной и влажной, теперь парила, как баня по чёрному. Воздух дрожал над ковылём, искажая горизонт, и в этом мареве дальние курганы плыли, словно корабли-призраки.
Мы шли без остановок уже пятый час. Лошади, поначалу бодро хватавшие удила, теперь шли, понурив головы, и только прядали ушами, отгоняя назойливых мух. Возчики клевали носами, покачиваясь на облучках в такт скрипу колёс. Люди Елизаветы, да и мои тоже, отупели от монотонности, жары и напряжения.
Я жевал сухарь, запивая его тёплой водой из фляги. Вкус — дрянь, сухой, пресный, вяжет рот, но желудок забил, и ладно.
Глаза драло от пыли и постоянного напряжения. Я сканировал горизонт сектор за сектором. Степь здесь коварная. С виду ровная, как стол, а на деле вся изрезана балками, ложбинками да овражками. В такой складке местности можно не то что сотню всадников спрятать — целый полк с обозом укрыть, и увидишь ты их только тогда, когда тебе аркан на шею накинут.
— Батя! — крикнул Бугай, ехавший чуть позади. — Справа! Пыль!
Я резко повернул голову. С востока, со стороны, куда я отправил дозор, поднималось облако бурой пыли. Оно быстро росло, приближаясь к нам.
Всадники. Трое… Нет, двое.
Я пришпорил Гнедого, вырываясь из строя навстречу.
Это были мои ребята. Только вот вид у них был такой, словно они побывали в мясорубке и чудом выскочили обратно. Кони шли намётом, пена хлопьями срывалась с морд.
Один казак держался в седле уверенно, а вот второй валился на шею коня, вцепившись в гриву. Половина лица у него была залита кровью, густой и тёмной, она текла по бороде и капала на его одежду.
Я осадил коня рядом с ними.
— Сказывай! — рявкнул я, перехватывая поводья коня второго служивого, чтобы тот не упал.
Старший дозора, Митька, сплюнул и судорожно глотнул воздуха. Глаза у него были бешеные, расширенные, он показывал жестами в сторону.
— Беда, есаул! Нарвались! Вёрстах в трёх, за во-о-он той балкой!
— Кто? Сколько?
— Татары! Разъезд, голов на десятка два! Выскочили, как черти из табакерки. Мы и мяукнуть не успели!
Митька перехватил дух, запыхаясь.
— Мы отбились вдвоём с Макаром, ушли на рывке, кони у нас свежее. Правда, его зацепило саблей — поэтому и кровь. Но Игната… Игната с нами нет.






