Он неуловим — так вернее. И удачи тебе, Креван!
Он поспешил прочь из ложи — ему следовало собрать побольше сведений об этом мальчишке, чтобы хорошо продумать свой ход. Креван Мотылька не получит! Ни за что…
А Мотылёк с гордо выпрямленной спиной зашел за форганг и… Тут же рухнул — ноги его не держали. Стен хохотнул и обогнул его. Гарри промчался мимо, словно он пустое место. Мотылёк знал — он должен встать сам, но сил пока не было. Он полностью выложился на манеже.
Крис подошел к нему и протянул руку, помогая подняться:
— Ты молодец — я смотрел, как ты выступал. Для первого раза хорошо. Но только между нами — тройное сальто ты запорол.
Мотылёк, схватившись за его руку, встал на ватных ногах:
— Прости, Крис, подобное больше не повторится… Я… Я…
Сзади налетела на него Фэй, тут же набрасывая на его голову платок и целуя куда-то в ухо. Она громко проорала, чтобы перекричать оркестр, заигравший какой-то бравурный марш:
— Умничка!
Фэй вцепилась в его руку и потянула прочь, по-прежнему крича:
— Крис, прекращай читать нотации — ему надо отдохнуть и прийти в себя.
Крис кивнул:
— Вот именно, Фэй. Отдохнуть!
— Да-да-да…
Фэй потащила безвольного, уставшего, пропотевшего Мотылька за собой… Тот вечер навсегда врезался в память Мотылька. Он никогда больше не ощущал себя настолько свободным, отчаянно решительным и счастливым. Дурнем он тогда был, причем весьма отменным.
Они сидели на ступеньках вагончика Фэй, укрывшись пледами. В Самайне всегда было прохладно для теплолюбивого Мотылька. Черное небо раскинуло над ними звездные крылья, и обещало, что теперь весь мир будет у их ног. Они пили какую-то терпкую дрянь прямо из бутылки и глупо смеялись над совсем несмешными шутками. Наверное, это было приворотное зелье, а он и не понял. В Самайне тогда этой дряни было много, она продавалась на каждом шагу. Откуда-то привычно несло звериным духом, терпким ароматом полыни, дымом, остывающей после теплого дня пылью.
Мир кружился и орал криками счастья вместе с Мотыльком. Он взрывался смехом и неожиданными аплодисментами. Он дышал осенью и опасностью, но отчаянно храбрый Мотылёк этого не понимал, и потому он поцеловал её. Нагло. В губы. Сам был поражен своей смелостью. Она ответила ему слишком умело, только тогда он это не заметил.
Он целовал и целовал, а она, слишком часто отстраняясь, шептала, запуская руки в его волосы:
— Ты же мой?
И он, с трудом отрываясь от её терпких уст, привычно отвечал:
— Твой… Только твой…
Он навсегда запомнил её вкус — горечь полыни и ложь тимьяна. Капли любви тогда в Фэй не было.
Она все же встала, шатаясь на ступеньках, и потянула его за собой в темноту вагончика, обещая чуть больше, чем мог надеяться Мотылёк.
Все испортил Крис, возникший словно из ниоткуда.






