Нигде не было предначертано, что судьба Мотылька должна быть связана с фейри. Просто так… получилось. Просто Мотылёк оказался очень красивым и очень одаренным, а еще связался совсем не с той компанией, отсюда и все его беды. Не стоило его вызывающе называть Золотом.
Гранат окинул взглядом нового Мотылька — худой, высокий, наверняка, гибкий, как и раньше. А ведь нагло когда-то в глаза лгал, что никогда больше не сможет стать худым и легким на подъем. Лгал, что никогда больше не сможет летать — сил, якобы, не хватит поднять такой вес. Гранат довольно улыбнулся — то, каким сейчас стал Мотылёк, ему все равно нравилось, и отказываться от этого красивого, одаренного человеческого дитя он не будет — только не сейчас. Подать, которую надо платить каждые семь лет, так и висела над Гранатом и всеми фейри. Единственное, что портило Мотылька, это была лысина — так и хотелось чем-нибудь прикрыть, чтобы не мерз…
— Волосы верни, пожалуйста!
Мотылёк качнул головой и веско сказал, доказывая, что молодость можно легко с себя скинуть, а вот груз прожитых лет и опыт не исчезает вместе с морщинами:
— Не приказывай. Власти надо мной у тебя по-прежнему нет.
Гранат со вселенской скорбью в голосе произнес:
— Но я же сказал: «Пожалуйста!»
Словно это вежливое слово, нечасто произносимое фейри, привыкшими чувствовать себя хозяевами жизни, могло что-то изменить.
— И все равно не работает, — жестко отрезал Мотылёк.
Гранат вздохнул так жалостливо, что даже форганг заколыхался:
— А ведь такой красивый воспитанный мальчик был… Я же помню твой дебют в цирке. Вы тогда приехали на Ярмарку Самайна выступать. Тебе было шестнадцать. Нет, — тут же поправился Гранат: — Пятнадцать лет, и ты был в дикой опасности. Ты тогда парил над ареной…
Мотылёк скривился и поправил:
— Манежем, когда уже запомнишь, и опасность мне грозила только от тебя.
— И Кревана. И…
Мотылёк глухо сказал:
— Не смей называть это имя!
— Не буду, — покладисто согласился Гранат — он не любил конкурентов.
Он на миг прикрыл глаза, вспоминая, как это было…
Огромный цирк, набитый зрителями, как банка сардинами. Как же, братья Папийон выступали в Самайне! Воняло людьми, по́том, предвкушением и едой, попкорном и жаждой обмануться, благородными духами и холодным железом. Публика собралась разношерстная — от рабочих с пятнами въевшейся грязи в тела и простые грубые блузы на галёрке, до изысканных леди в шелках и бархате, сидевших в первых рядах и ложах. От гоблинов, кучками набившихся в кресла, до высоких трау, усаженных в проходах, чтобы не мешали другим зрителям. От хобгоблинов и лепреконов до дуллахана, где-то забывшего своего верного коня.
Они тогда с Креваном скучали в королевской ложе — Креван был в хороших отношениях с Джеком-фонарем Пятым.






