ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Мотылька должны были выкрасть из колыбели, чтобы отдать на заклание в час Подати. Фейри оплошали, и теперь юноше остаётся лишь бесконечно убегать от смерти. Он сменит участь раба на цирковую арену, трон Джека-Фонаря на скромную должность констебля. Его жизнь перевернётся не единожды, прежде чем Колесо Времени закрутится в обратную сторону и мир пробудится. Но доживёт ли он до этого? Мотылёк Татьяна Лаас Мотылька должны были выкрасть из колыбели, чтобы отдать на заклание в час Подати. Фейри оплошали, и теперь юноше остаётся лишь бесконечно убегать от смерти. Он сменит участь раба на цирковую арену, трон Джека-Фонаря на скромную должность констебля. Его жизнь перевернётся не единожды, прежде чем Колесо Времени закрутится в обратную сторону и мир пробудится. Но доживёт ли он до этого? ==================== Пролог Пролог Наше время Праздник отгремел, оставляя за собой грязные столы на манеже, пустые бутылки, горы серпантина и вездесущие конфетти. И всего пару оставшихся дел. И пустоту в груди. И боль. Прощание с цирком, друзьями, знакомыми, случайными попутчиками и привычной жизнью закончено. Он шел к этому очень долго — целых двадцать лет. Он шел к этому с того самого момента, как заметил две наглые и любопытные головы, пролезающие в свежепрорезанную дыру в брезенте цирка. Вики и Джек. Джек и Вики. Новые хозяева Самайна. А уж сколько лет до этого он их ждал! Почти век. Так что неудивительно, что он их тут же узнал. Тревожило только одно — складной нож был в руках девочки, а не у

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Нигде не было предначертано, что судьба Мотылька должна быть связана с фейри. Просто так… получилось. Просто Мотылёк оказался очень красивым и очень одаренным, а еще связался совсем не с той компанией, отсюда и все его беды. Не стоило его вызывающе называть Золотом.

Гранат окинул взглядом нового Мотылька — худой, высокий, наверняка, гибкий, как и раньше. А ведь нагло когда-то в глаза лгал, что никогда больше не сможет стать худым и легким на подъем. Лгал, что никогда больше не сможет летать — сил, якобы, не хватит поднять такой вес. Гранат довольно улыбнулся — то, каким сейчас стал Мотылёк, ему все равно нравилось, и отказываться от этого красивого, одаренного человеческого дитя он не будет — только не сейчас. Подать, которую надо платить каждые семь лет, так и висела над Гранатом и всеми фейри. Единственное, что портило Мотылька, это была лысина — так и хотелось чем-нибудь прикрыть, чтобы не мерз…

— Волосы верни, пожалуйста!

Мотылёк качнул головой и веско сказал, доказывая, что молодость можно легко с себя скинуть, а вот груз прожитых лет и опыт не исчезает вместе с морщинами:

— Не приказывай. Власти надо мной у тебя по-прежнему нет.

Гранат со вселенской скорбью в голосе произнес:

— Но я же сказал: «Пожалуйста!»

Словно это вежливое слово, нечасто произносимое фейри, привыкшими чувствовать себя хозяевами жизни, могло что-то изменить.

— И все равно не работает, — жестко отрезал Мотылёк.

Гранат вздохнул так жалостливо, что даже форганг заколыхался:

— А ведь такой красивый воспитанный мальчик был… Я же помню твой дебют в цирке. Вы тогда приехали на Ярмарку Самайна выступать. Тебе было шестнадцать. Нет, — тут же поправился Гранат: — Пятнадцать лет, и ты был в дикой опасности. Ты тогда парил над ареной…

Мотылёк скривился и поправил:

— Манежем, когда уже запомнишь, и опасность мне грозила только от тебя.

— И Кревана. И…

Мотылёк глухо сказал:

— Не смей называть это имя!

— Не буду, — покладисто согласился Гранат — он не любил конкурентов.

Он на миг прикрыл глаза, вспоминая, как это было…

Огромный цирк, набитый зрителями, как банка сардинами. Как же, братья Папийон выступали в Самайне! Воняло людьми, по́том, предвкушением и едой, попкорном и жаждой обмануться, благородными духами и холодным железом. Публика собралась разношерстная — от рабочих с пятнами въевшейся грязи в тела и простые грубые блузы на галёрке, до изысканных леди в шелках и бархате, сидевших в первых рядах и ложах. От гоблинов, кучками набившихся в кресла, до высоких трау, усаженных в проходах, чтобы не мешали другим зрителям. От хобгоблинов и лепреконов до дуллахана, где-то забывшего своего верного коня.

Они тогда с Креваном скучали в королевской ложе — Креван был в хороших отношениях с Джеком-фонарем Пятым.