Через две смуглокожий, одетый в белоснежные многослойные одежды штурман, ориентирующийся по звездам, признался, что не знает, где они находятся. Он что-то шептал про злых духов дороги, ополчившихся на них. А еще через день он просто сбежал, и поющие ветра замели за ним следы. Поднялась песчаная буря, на десять дней заставляя прятаться цирковых в железном нутре жилой платформы. А когда закончилась буря, оказалось, что цистерна с огромным запасом дизеля прохудилась.
Становилось все жарче и невыносимее. Репетиции почти прекратились — все старались экономить силы. Только по вечерам и ночью поезд оживал и в нем вновь раздавались голоса и натужный смех.
Одометр в локомобиле показывал, что по количеству пройденных миль они уже давно добрались до Сентября, но, скорее, они просто нарезали круги, все глубже и глубже теряясь в бесконечной пустыне.
Однажды, проснувшись вечером, когда спа́ла чудовищная жара и поднялся холодный ветер, Мотылёк, лежа в кровати, не почувствовал движения. Оно въелось под кожу, оно впиталось в мышцы, оно проросло в кости, заставляя каждый шаг подстраивать под такты огромного сердца-топки локомобиля. И вот… Мотылёк его не чувствовал. Их поезд встал.
Он осторожно выскользнул из-под ног и рук Фэй — та вечно умудрялась во сне опутывать его собой, словно мифический зверь осьминог. Морей и океанов в мире Колеса уже давно не существовало. Ходили упорные слухи, что где-то далеко, у Края земли еще можно увидеть огромные валы сизой от холода воды. Мотылёк хотел бы когда-нибудь там побывать, но все вокруг смеялись и говорили, что это сказки.
Он укрыл голые, такие хрупкие плечи Фэй теплым одеялом — к вечеру жара всегда спадала, меняясь на жуткий холод. Он не хотел, чтобы она замерзла.
Мотылёк провел пальцем по её лицу, задевая чуть опухшие губы — Фей обожала поцелуи. Он до сих пор не верил, что такая девушка, как Фэй, красивая, одаренная, живая, выбрала его. Она что-то смешно пробормотала во сне, что-то вроде: «Ты мой…» — и он спешно потушил прикроватный свет, чтобы не мешать ей спать — одеться он мог и в темноте.
Он наощупь натянул на себя одежду: старые, кое-где откровенно драные штаны, теплый свитер и обязательный тут платок, скрывающий не только волосы, но и лицо. Мотылёк помчался из комнаты по полутемным коридорам: горючку предпочитали экономить, а иллюминаторы были задраены из-за вечной пыли — она умудрялась просачиваться через малейшие щели между корпусом и стеклами. Платформа дышала и жила по своим каким-то странным законам. Что-то где-то скрежетало, стучало, хлопало и мелко, надоедливо, как комар, звенело. Откуда-то доносился шорох, словно катались странные шары, которые никто так и не смог найти. По первости это пугало. Потом все привыкли. Металл остывал и стонал.






