В его руке возник ароматный, сочный персик, пахший летом и мёдом. Мужчина щедро его протянул Мотыльку, который судорожно сглатывал голодную, густую слюну.
— Будешь? Это, быть может, лучшее, что ты можешь попробовать в своей жизни.
Еле выдавливая из сухого, спекшегося горла слова, Мотылёк прохрипел:
— Что… вы… хотите… от меня?
Его сухие губы треснули. Запахло кровью, и мужчина подался в сторону, кривясь.
— Тебя. Мне нужен ты, Мотылёк. Я хочу тебя защитить. Я хочу подарить тебе место, где не нужно бояться.
— Я… имущество… цирка «Папийон»… Я не могу… распоряжаться… своей судьбой…
Мужчина вздохнул и внезапно отступился.
— Значит, ты еще просто не дозрел. — сказал он и положил персик на грудь Мотыльку. — Что ж… Дозревай, мой златокудрый мальчик. Я подожду… У меня вечность в запасе.
Он пошел прочь, оставляя Мотылька захлебываться плачем без слёз.
Он продержался долго. Очень долго. Только сладкий бок персика так и манил его прохладными капельками воды, скатывающимися по его розовому пушку. Мотылёк проклял себя за слабость и все же впился зубами в персик, высасывая из него сочный нектар, самый сладкий на свете. Он хотел дойти до своих. Дойти, чтобы убедиться — с ними все в порядке, они добрались до Ламмаса.
Только сил персик не прибавил. Мотылёк усилием воли заставил себя привстать, но потом слабость одолела его, и он опять навзничь рухнул обратно. Мир темнел, несмотря на яркое солнце. Звуки стихали, и больше ничего на свете Мотыльку не хотелось. Он даже не мог вспомнить свои полеты… Кажется, за ним все же пришла смерть.
Укрывшийся от наглого неподчиняющегося фейри солнца под зонтом Гранат стоял на вершине бархана и посмотрел на довольного самим собой и своей выходкой Кревана. Тот с мрачной улыбкой наблюдал, как Мотылька ломают судороги от персика, выращенного гоблинами. Людям нельзя есть эти фрукты. Они только для фейри.
— И? Ты будешь его спасать? — спросил все же Гранат. — Он же сейчас умрет, и вся недолга. Зачем ты ему сунул фрукты гоблинов?
Креван ухмыльнулся, но снизошел до пояснения — нечасто этот динни ши Неблагого двора до такого опускался:
— Он мне нужен весь, абсолютно весь. Я хочу, чтобы он запомнил навсегда — именно я спас его, именно мне отныне принадлежит его жизнь. Он должен помнить свою смерть. Он должен знать, что его ждет в случае непослушания. Ты сам говорил, что он строптивый.
Гранат напомнил, чуть меняя положение зонта над головой, чтобы настырное солнце не так доставало своим жаром:
— Я говорил — ласковый…
Мотылёк на песке застонал, и Гранат вздохнул:
— Вот любишь ты мучить людей, причем совсем необоснованно. Посмотри на Папийона — он-то понял, что счастливый Мотылёк нужнее миру.
— Этот Папийон… — отмахнулся Креван. — Он всего лишь человек.






