То ли вообще мой разговор с Дайкой не слышал, то ли не придал ему значения. И я объяснил ему, что собираюсь сделать. Глеб сказал, что я кретин. Что подключение к компьютеру в режиме «расчетного модуля» выжигает нейроны, гасит волю и отупляет. Что проще пойти в Дом Прощаний, хоть какая-то польза государству… Тут он заткнулся, потому что вспомнил про моих родителей. Но я не обиделся. Только ответил, что многие великие пилоты начинали с того, что летали на кораблях «модулями». Надо лишь вовремя уволиться, и все. И если уж рисковать, то именно в нашем возрасте, пока мозг пластичен и еще развивается. Тогда всё компенсируется. Глеб снова сказал, что я кретин. И вытянулся под тусклым оранжевым солнцем. Я тоже замолчал и лежал, глядя в небо. У нас оно оранжевое, даже когда тихий сезон. На Земле и Авалоне голубое. А бывает еще зеленое, темно-синее и желтое. И облака не обязательно состоят из песка, могут и из водяных паров. Только если остаться на Карьере, то этого не увидишь. Я вдруг понял, что все очень просто. Что никакого выхода у меня нет. Не могу я здесь жить, не хочу и не буду. Социальный чиновник нашего квартала была женщиной. Может быть, поэтому она так на меня уставилась, когда я объяснил, что хочу наняться на корабль расчетным модулем. И смотрела очень долго, будто ожидала, что я покраснею, отведу взгляд и заберу со стола документы. Но я сидел и ждал, так что ей пришлось открыть папку. С документами все было в порядке. Выкуп государству за право работы в космосе я мог уплатить своим паем на жизнеобеспечение и квартирой, которую родители переписали на меня. Три комнаты по восемь квадратных метров, кухня и санитарный блок… мои родители когда-то и впрямь хорошо зарабатывали. Обязательный образовательный минимум я получил. Соседи по дому написали мне очень хорошие рекомендации: наверное, рассчитывали поделить квартиру между собой. – Тиккирей, – негромко сказала чиновница. – Работа расчетным модулем – это самоубийство. Ты это понимаешь? – Да. – Я заранее решил, что спорить не буду и объяснять ничего – тоже. – Ты будешь лежать в коме, а твой мозг – прокручивать потоки информации! – Она завела глаза в потолок, будто ей самой воткнули в нейрошунт кабель с потоком информации. – Ты будешь взрослеть, потом стареть, просыпаться на несколько дней раз в месяц, а твое тело – стариться. Понимаешь? Это словно прожить не сто лет, как все люди, а в двадцать раз меньше. Представляешь, Тиккирей? Тебе осталось жить пять лет! – Я поработаю лет пять или десять, потом уволюсь и выучусь на пилота, – сказал я. – Да не уволишься ты! – Чиновница в сердцах шлепнула папкой об стол. – Тебе этого уже не захочется! Твои мозги разучатся чего-то хотеть! – Посмотрим, – ответил я. – Я ничего не подпишу, Тиккирей, – заявила чиновница.

Об этой истории
Мои родители ушли в Дом Прощаний, воспользовавшись конституционным правом на смерть. Так они оплатили мне пай на жизнеобеспечение ещё на семь лет вперёд. Ну а я… я решил, что не хочу жить на этой планете. Даже под куполом. Хочу в космос, хочу стать пилотом. Только денег на обучение у меня нет, а значит, путь один — наняться на грузовоз «расчетным модулем». По сути, подключиться к компьютеру корабля «мозгами в бутылке», пока он идёт в гиперпространстве. У меня хороший нейрошунт «Креатив-гигабит», а показатели тестирования — почти девяносто восемь. Доктор и старпом отговаривали меня, говорили, что за пять лет такой работы мозги спекутся, лобные доли заснут, и я уже никогда не захочу ничего другого. И что лишь два процента модулей уходят после контракта. Но я же собираюсь их обмануть. Я приду, отработаю рейс, а потом свалю на первой же приличной планете. Или нет?





