— Но ведь получается, что мы будем так жить всегда? Минимум двадцать-двадцать пять лет, пока Юра жив? — смотрю на него встревоженно.
— Если ты сможешь… — грустно говорит Андрей, — Сразу предупреждаю, радоваться рано, теперь нас будут искать намного активнее, первое время нам нельзя будет нигде тормозить, пока всё хотя бы немного не уляжется. Поэтому, подумай, сможешь ли…
— С тобой смогу… Я тебя так люблю, — шепчу отчего-то очень жалобно, — Ты даже не представляешь, как сильно…
Опускаю голову, целую его в губы. Обычно, когда мы друг друга касаемся, тело отзывается возбуждением, а сейчас в груди изнывает от трепетной нежности и обволакивающего тепла. В голове всплывает тысяча слов, которые мы ещё не успели сказать друг другу, но вырывается только одно:
— Спасибо…
— За что? — еле слышно говорит Андрей, продолжая покрывать мои губы короткими, влажными поцелуями.
— За то, что ты очень лихо всё это провернул и забрал её… Вдвоем нам было бы легче, но ты рискнул.
Андрей отрывается от меня, вжимает голову в подушку и хмурится.
— Ты реально думала, что я оставлю своего сына Никиту какому-то неуравновешенному, неадекватному мудаку?
Улыбаюсь. Странно, что в нашей ситуации, которая пока только начинает набирать обороты и обещает нам огромную кучу проблем, это вообще возможно.
— Помнишь, ты спрашивала, почему я выбрал тебя? — произносит серьезно.
Киваю.
— Однажды на тренировке Вера очень сильно упала. Это так жутко выглядело, что у меня оборвалось сердце. Тренер посчитала падение несущественным, сказала продолжать заниматься. А Вера плакала и отказывалась, тренер давила. Я не выдержал, подозвал её к борту, вытащил через ограждение и отнёс к сиденьям. Она прижималась ко мне и очень горько ревела, а я гладил её по спине. У меня было ощущение, что это не чужая девочка, а моя дочка. Как с тобой когда-то. Просто почувствовал, что мы друг другу нужны. Вот как мне с ней расстаться? Я вообще не хочу, чтобы Шереметьев её воспитывал. Я даже тогда сидел и психовал, от того, что мне категорически не нравится, что её так сильно загружают, лишая детства. Я думаю, она понимает, что происходит в доме, и что с нами ей будет гораздо лучше, чем с отцом.
Я вожу пальцами по его отросшей щетине, рассматриваю в полумраке его лицо — и не могу наглядеться, а грудь распирает до такой степени, что кажется от нахлынувших чувств внутри скоро случится взрыв. Он долго смотрит мне в глаза, и я ощущаю дежавю нашего общения без слов. Андрей обхватывает моё лицо ладонями и целует, сначала нежно, затем намного глубже, я тоже ужасно соскучилась, и если бы в доме была бы не шторка, а стенка, дала бы волю своим рукам, а сейчас сдерживаюсь сама и очень стараюсь сдерживать его. От движения наших тел панцирная кровать поскрипывает, хотя мы даже не пытались раздеться.






