Каждый раз сердце сводит судорогой от этого ведьминского: «Андрей», и от следующего: «Не останавливайся».
Раньше мы друг друга совсем не знали, а теперь выучили наизусть, хотя живем вместе всего девять месяцев. Только по ощущениям — лет десять.
Недавно я спросил Пулю: если бы она знала, что будет дальше, стала бы она ставить мне музыку, ловить момент, чтобы бегло поцеловаться в слепом повороте или не бегло — в кустах, стала бы бежать по Москве, чтобы украсть меня и спрятаться ото всех в кладовке? Если бы она заранее знала, какой её жизнь будет дальше? Пуля сказала: «Да». Поэтому я так её люблю.
За эти девять месяцев мы не пережили разве, что чуму: пожар и потоп у нас были, а иногда мы скрывались в таких местах, что некомфортно было даже мне, не то, что девочкам. Усталость, страх и безденежье следовали за нами хвостом, куда мы не отправлялись. Паранойя мешала оставить Веру и Пулю вдвоем, чтобы заработать нормальных денег. В крошечных поселениях — нет работы, в маленьких городах — нельзя осесть надолго, потому что фотографии Веры крутили по телевиденью, а не смотря на образ мальчика Никиты, она страшная болтушка, в больших — легче затеряться, но камеры дышат в затылок на любом углу.
Мы в федеральном розыске. Я — точно. Видел свою старую фотографию на ориентировке: разыскиваюсь по подозрению в похищении и убийстве женщины и ребёнка, могу находиться в любом регионе. Пуля думает, что если нас найдут, мы не доедем до полицейского участка, чтобы дать показания, уверена, что нас где-нибудь придержат, а потом сразу сдадут в руки Шереметьеву. У меня есть надежда, что для неё это кончится не так печально, но Пуля говорит, что чувствует, что её тоже убьют: из-за компромата, которым она владеет, и злости, что нам удаётся так долго скрываться от гнева великого и ужасного. Мы долго разговаривали на эту тему и пришли к выводу, что если так случится, мы придём к финалу с достоинством, Пуля обещала не плакать, не просить о пощаде и не унижаться. Говорит, что ей не страшно. Намного страшнее остаться одной и ежедневно принимать удары судьбы, которые на неё обрушит Шереметьев.
Пока держимся, но кто знает, насколько хватит нас обоих. Мы оба понимаем, что Веру нужно вернуть домой, а отпустить не можем. Если за что-то и страшно — так за то, во что мы превратили её жизнь. Первое время она была в восторге от такого приключения, а сейчас начала уставать. Зимние ботинки для неё я украл, а она жаловалась, почему такие некрасивые? Она редко капризничает, но у нас с Пулей разрываются сердца, когда мы укладываем её спать в очередном холодном, брошенном доме, накрывая своими куртками. Она плохо питается и носит одежду с чужого плеча. В ближайшее время она не пойдёт в школу. Что мы будем делать, если она серьезно заболеет?
Отчаиваться рано.






