Студия была просторной, с высокими потолками и большими окнами, выходящими на Босфор. В центре стоял мольберт, а на нём — огромный холст, закрытый чёрной тканью.
Демир подошёл к нему, взялся за край ткани и посмотрел на меня.
— Готова?
Я кивнула.
Он сорвал ткань, и я увидела картину.
Мужчина стоял в центре полотна, широко расставив ноги. Он держал на руках женщину — она льнула к нему, её тело было расслабленным и доверчивым. Её глаза были закрыты, губы приоткрыты, а на лице застыло выражение блаженства и покоя. От мужчины исходило странное свечение — тёмное, мерцающее, словно он светился изнутри ночным светом. Он смотрел на женщину так, будто она была его единственным спасением.
Я подошла к полотну ближе, рассматривая каждую деталь. Техника была безупречной — мазки, тени, свет. Но главное было в ощущении, которое создавала картина.
Она дышала. Она жила.
Я обернулась к Демиру. Он стоял у окна, скрестив руки на груди, и наблюдал за мной.
— Что скажешь?
— Это… — я запнулась, подбирая слова. — Это нечто невероятное. Я никогда не видела ничего подобного.
— Спасибо.
Я снова посмотрела на картину, и моё внимание привлёк мужчина. Его лицо, его поза, его глаза — они казались мне странно знакомыми. И в какой-то момент я поняла, что он похож на Демира. Не внешне — в нём было что-то другое. Та же сила, та же властность.
— Демир, — я повернулась к нему. — Ответь мне, пожалуйста. Этот мужчина на картине…
— Я тебя слушаю, — ответил он с лёгкой усмешкой.
— Он… человек?
Я знала, что то, что я услышу, будет неоднозначным ответом. Но другого способа узнать правду я бы и не хотела. Мы будем разговаривать о нас через искусство. Это будет так, как нужно. Спасибо, Демир.
— Человек ли он? — задумчиво протянул он. — Нет. Он не человек. Он — один из семидесяти двух.
— Семидесяти двух? — я приподняла бровь.
— Тех, кого царь Соломон заточил в медные кувшины и заставил служить роду человеческому. Его имя в Гоэтии записано как демон, но он не тот рогатый зверь, которого боится род человеческий. Он — суть, частота, закон. А его внешний вид мужчины — лишь одежда, которую он носит, чтобы не пугать людей наготой своей сути.
Я смотрела на него, пытаясь переварить услышанное. Демир говорил это так спокойно, без эмоционального акцента. Но я знала, что это не просто история. И рассказ давался ему не легко.
— Скажи хоть что-то, джаным, — он перевёл на меня выжидающий взгляд. — А то я решу, что ты потеряла дар речи.
— …Ты сказал, что его заточили в медный кувшин, — проговорила я, вспоминая. — Но как с ним связана эта девушка на полотне? Почему он с ней?
Демир подошёл ближе, остановился рядом со мной и посмотрел на картину.
— Соломон не был глупцом. Он запечатал этого демона и остальных из его рода не в мёртвую медь, а в живые души.






