Я была единственным человеком в этом саду для него. Он был спокоен. Сосредоточен. Мне захотелось запечатлеть его таким в своей памяти. Побежать домой и нарисовать каждую деталь.
Фатма-ханым подошла ко мне, заботливо поправила фату. Она практически стала мне второй мамой за эти полгода.
Она что-то прошептала по-турецки, и я удивилась, что разобрала смысл — она желала мне счастья. Я кивнула, сжала её руку и повернулась к Демиру.
Он взял мои руки в свои. Смотрел на меня и молчал. Я тоже молчала. Мы стояли так несколько минут. Мне показалось, что весь мир замер, что ветер перестал дуть, а листья на платане застыли в воздухе.
— Я не буду говорить долго, — начал он, скользнув взглядом по моим губам. — Я искал тебя тысячу лет. Находил тебя и терял. Я не знал, как удержать. Не знал, как сказать тебе, что ты — моя жизнь. Но сегодня попытаюсь. Я обещаю, что буду рядом. Всегда. В этой жизни и в каждой следующей.
Я взяла его руки в свои, провела пальцами по его костяшкам, улыбнувшись.
— Я помню, что всегда искала тебя. В каждом сне, в каждой картине… Однажды ты спросил меня, что важнее. Красота или честность в искусстве. Мы согласились на честность. И я обещаю тебе, что всегда буду рисовать честно и откровенно. Как есть. Все. Я не испугаюсь тьмы, потому что она — часть света. И я обещаю, что никогда не оставлю тебя. Даже если весь мир будет против нас. Я всегда буду на твоей стороне.
Демир не моргал всю мою долгую речь. Наверное, из-за этого его глаза чуть покраснели, а взгляд стал стеклянным. Он поднял мою руку, и надел кольцо на безымянный палец. Простое серебряное кольцо, без камней, с гравировкой внутри. Я надела кольцо ему на палец — такое же простое, такое же значимое.
Где-то за моей спиной всхлипнула Инна, и я услышала, как Фатма-ханым что-то тихо сказала по-турецки.
Но я не смотрела на них.
Я смотрела лишь на него. На своего мужа.
Он подошёл ближе, взял моё лицо в ладони и поцеловал.
----------
Эпилог
Эпилог
Эпилог
Прошло пять лет. Я стояла на сцене собственной галереи в Петербурге. Зал был полон. Я видела лица — критики, коллекционеры, друзья, случайные посетители, которые купили билеты, потому что имя Карины Османоглу уже что-то значило в мире искусства.
Я была в простом чёрном платье, с открытой спиной. Волосы собраны в хвост, на губах лёгкая помада, которую я нанесла за пять минут до выхода. Я не любила готовиться. Я любила говорить о том, что чувствую.
— Мои картины — это не фантазии, — начала я, осмотревшись. — Это видения. Я вижу их во сне. Каждую ночь я проживаю их. Иногда это Италия, шестнадцатый век. Иногда Россия, девятнадцатый. Иногда места, которых уже нет на картах. Я просыпаюсь и сразу начинаю рисовать. Не потому что хочу. А потому что если я не нарисую, эти сны найдут другой способ заставить меня прожить их.






