Во рту пересохло после выпитого за ужином вина, слюны не хватало, но я взяла его целиком и толкнула глубже, целясь в горло. Меня тут же сдавил рвотный спазм, но это помогло — потекло больше слюны. Он застонал и запустил пальцы в мои волосы, перебирая пряди, но не направляя. Я сосала и двигала рукой в одном ритме. Он гладил меня по голове. Воздуха не хватало, я подняла помутневший взгляд, приподнимаясь. В такой близости я заметила рога на его голове — они были небольшими, тёмными. Я испугалась.
Он резко перехватил мои запястья одной рукой и зафиксировал их над головой, уложив меня на спину. Колено раздвинуло мои бёдра грубо и уверенно. Я почувствовала жёсткую ткань его шаровар и невероятный жар, исходящий от его тела. Губы прижались к моей шее, зубы прихватили кожу, и я застонала в его ладонь, теряя остатки воли.
Это было насилие, чистое насилие, но тело тянулось ему навстречу, как всегда. Его свободная рука ушла вниз, пальцы погрузились внутрь меня без подготовки — жёстко, ловко, словно он разминал податливую глину на гончарном круге. Он брал меня именно так, как нужно было моему телу, подчиняя своему темпу. Удовольствие накрыло мгновенно — болезненной ослепляющей вспышкой. Я выгнулась на простынях, кусая его ладонь.
Теперь я смотрела на всё это со стороны, и оставалась собой — Кариной, застрявшей в чужом сне. Утренний свет заливал флорентийскую спальню, и в этом ярком освещении тело девушки на постели выглядело как сломанная кукла. Её глаза были открыты, но в них не было жизни. На шее багровели следы от пальцев, простыня сбилась, обнажая красивую грудь и бёдра. В её позе не осталось ни капли той страсти, что наполняла комнату этой ночью.
Я смотрела на неё будто из-за зеркала. Немой наблюдатель трагичной сцены.
Дверь распахнулась с грохотом. Первым вбежал отец, за ним трое слуг. Старик замер на полпути к кровати, его лицо побагровело, рот открылся. Он смотрел на дочь и не двигался. Один из слуг перекрестился и попятился, другой бросился к окну и распахнул ставни.
Отец наконец издал звук — надсадный стон, и рухнул на колени у постели, схватив мёртвую руку дочери.
— Кто? Кто это сделал? — взмолился он, но никто не ответил.
Служанка, старая женщина, которая вырастила эту девушку с пелёнок, протиснулась мимо слуг и склонилась над телом. Она откинула простыню, осмотрела бёдра, прикоснулась к внутренней стороне, и её лицо исказилось.
— Господин, — с ужасом произнесла она, выпрямляясь, — её лишили девственности.
Отец поднял голову, его глаза наполнились слезами и яростью. Он что-то закричал, но я не разбирала слов, потому что моё внимание перетянул на себя слуга, вышедший на балкон. Он замер там, глядя вниз во внутренний двор, и вдруг позвал остальных. Все бросились к балкону.






