— Ты никогда не отпустишь меня? Даже после окончания контракта?
Он усадил меня на тумбу в ванной и посмотрел прямо в глаза.
— Ты права, — сказал он, и мои последние надежды разбились.
— Ты монстр.
— Вне всякого сомнения, — он чуть наклонил голову. — Но я дал тебе то, что ты хотела. Славу. Признание. Разве не этого ты так добивалась? Пришло время платить по счетам. Или ты думала, что это всё было бесплатно? У всего есть своя цена.
— И теперь ты высосешь из меня всю душу за это?
Он замолчал, а потом рассмеялся — искренне и мрачно.
— Тебе лучше не провоцировать меня такими словами, джаным, — я услышала предупреждение в его голосе. — Не хотелось бы показывать тебе мою худшую сторону.
Я смотрела в его тёмные глаза и разглядела в них глубокую обиду, как будто внутри него было что-то сломано кем-то, что он никому не показывал.
Демир закрыл глаза, вздохнул и отпустил меня.
— Приведи себя в порядок, — приказал он и вышел, оставив меня одну.
Я разрыдалась, прижавшись спиной к зеркалу. Ненавидела себя за беспомощность, за то, что позволяю ему использовать меня. Я никогда не чувствовала себя такой слабой.
— Боже, пожалуйста… Мне больше не нужна эта слава. Я просто хочу вернуть свою старую жизнь, — прошептала я в пустоту.
Через какое-то время я умылась, оделась и спустилась вниз. Лофт был пуст. Демира уже не было. Лука ждал у машины, открыл мне дверь и сказал, что хозяин просил отвезти меня на виллу.
Всю дорогу я молчала, глядя в окно на просыпающийся Стамбул. У меня будто украли что-то важное, но я не могла понять, что именно. Внутри была пустота. Такая глубокая, что я не чувствовала даже боли. Только её. Пустоту.
----------
27
27
27
Прошло два дня.
Я пыталась рисовать. Упрямо, даже со злостью, раскладывала на столе угольные карандаши, мелки, пастель — всё, что обычно помогало мне уйти в работу с головой и отвлечься. Рука двигалась по бумаге, выводила линии, но они были пустыми. Я знала анатомию, знала пропорции, могла с закрытыми глазами построить фигуру человека по всем академическим канонам. И я строила. Чётко, правильно, без единой ошибки. Но когда отступала на шаг и смотрела на готовый набросок, меня ничего не трогало. Линии были мёртвыми. Они существовали на бумаге, но не жили. Раньше я чувствовала каждую свою работу — она отзывалась в сердце, вызывала гордость, радость или хотя бы интерес.
Теперь я смотрела на холст и видела просто краску. Просто уголь. Просто бумагу.
Я попыталась смешивать разные оттенки на палитре, но поняла, что не различаю тонких переходов. Тёплый серый и холодный серый выглядели одинаково. Охра и кадмий жёлтый сливались в одно мутное пятно. Я тёрла глаза, щурилась, подносила палитру к самому окну, но всё оставалось плоским, блёклым.






