ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Собрание стихотворений и поэм Александра Алейника «Апология» включает в себя подборки из шести книг, писавшихся в общей сложности около 25 лет. О стихах Александра Алейника Собрание стихотворений и поэм Александра Алейника «Апология» включает в себя подборки из шести книг, писавшихся в общей сложности около 25 лет. Такого рода собрание при нормально разыгранной поэтической биографии выходит обычно под занавес, и зритель, внимательно следивший за развитием действия, не просто узнает героев спектакля, их интонации и жесты, но главным образом интересуется композицией, тем, в каких связях и сочетаниях герои оказались, — театральные бинокли наведены на резкость и картина приобретает окончательную четкость и завершение. Порой неожиданное завершение, — и в этом смысл эпилога и вознаграждение для зрителя. К сожалению, перед нами поэт, который отрывочно печатался в эмиграции и совершенно не печатался в России, и нет ничего утешительного в том, что он разделил судьбу сотен ему подобных. Тем более, что поэт в число подобных никак не входит. Он бесподобен по определению. Короче говоря, это первая книга А. Алейника, и потому, учитывая ее шестиактность (шестикрылость?), читатель должен быть готов как бы к одновременному просмотру всех действий и эпилога, суммирующего их. Эпилог — громко сказано и сказано для красного словца. Поэту едва за сорок, и будем надеяться, что его дальнейшее творчество обойдется без — продолжая театральную терминологию — четвертой стены (она же Кремлевская, она же Берлинская, она же Китайская). Итак, читатель должен быть готов к перегрузке, а автор к тому, что критика его обвинит в нерасчетливости и тут же, возможно, снисходительно похлопает по плечу: мол, понятно, слишком долго ты ждал сигнальной ракеты, оттого и атака твоя, дружок, слегка психическая. В снисхождении данный поэт не нуждается, тем более, что нерасчетливость в поэзии (едва ли — в прозе) може

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Здесь чумный дом приезжего народа,

кулиса зрелищ чванных и помпезных,

здесь сидя спят, здесь курят перед входом,

здесь говорят на тарабарщине отъезда,

здесь вечного крученья пересылка,

нет языков и общее смятенье,

здесь воздух бунта, звук его вполсилы,

здесь пахнет человеческой метелью.

16 апр.77

РОЗОВЫЙ ДОМ

В тоскливейший, гнилейший ноябрьский день,

когда ноют зубы у заборов и прохожих,

сырая штукатурка кидается со стен

на затылки крадущихся к птичкам кошек.

Все еще попадается гужевой

транспорт в виде задрипанных лошадок,

невероятно вежливых, кивающих вам головой,

но немножко нервных от труда и мата.

Они глубоко несчастны, и это легко понять,

если принять во вниманье их беспросветные будни:

скажем, вас с кирпичами стал бы гонять,

под трамваи вон тот краснорожий паскудник.

Гипсовые дурни в разных стойках сереют в садах,

простирая смятые кепки в воодушевляюще —

— монументальном экстазе,

но вороны хмуро гадят им на пиджак,

ибо ценят удобства превыше изящных фантазий.

Шоблы одяшек живописно гужуются у пивных,

маленько опухнув от пьянок и побоев,

и вслушиваются трамваи с разбитых мостовых

в их беседы и пенье речных гобоев.

Как приятно брести с непереломанным хребтом

по целительным улицам волжского Рима,

будто снова я, юноша, шествую в розовый дом,

где желалось и мне умереть на руке у любимой.

28 ноября 78, Горький

x x x

Руки свести — мост.

Губы свести — мозг

тысячи синих рыб

бросит туда — где ты,

где твоих ресниц

дугообразный тростник,

где египетский сон

в беге песчаных волн,

где отстал фараон.

Мы на поруки времен

приняты из тюрьмы,

выдвинуты из тьмы

подобьем блестящих перил

всем дугового моста, —

помнишь, я сотворил

тебя из ребра так,

как я хотел

тысячу жизней назад,

так, чтоб края тел,

как половины моста,

можно было свести

там, где живу я, там где, живешь ты.

7 марта 79

x x x

Розой рта шевельни, наклони мне ее

в целлофане крылатом улыбки,

в целованьи огней, далеко как Нью-Йорк,

дома превращаются в белые скрипки,

где гортань переулка суха и узка

и мне кажется стиснутой МХАТом,

где оборвано небо, а людская река

так тоскливо бежит по фасадам, —

улыбнись мне, цветочница, розой в губах —

полурозовым миром бесплотным,

как младенца в сияньи слепом искупав,

научи меня быть беззаботным,

улыбнись мне, несчастье губами раздвинь,

как на чаплинской ленте, лакированной дверцей,

дорогой, уезжающий лимузин

персонажу такому же в сердце шип вонзил.

28 янв. 78.

НОКТЮРН

Жизнь и улица чужая.

Пудренница небольшая

светит в небе.

Ночь по крышам шарит,

фонари колеблет

и, скучая, кожу белит,

пахнущую гарью.

Ночь — чечетка на монетах,

выпавших из брюк и сумок.

Ночь по темным кабинетам

пьет чернила у начальства

из роскошных ручек.

Ночь ставит черные печати

то орлом, то решкой,

и грызет железные орешки

канцелярских скрепок.