ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Собрание стихотворений и поэм Александра Алейника «Апология» включает в себя подборки из шести книг, писавшихся в общей сложности около 25 лет. О стихах Александра Алейника Собрание стихотворений и поэм Александра Алейника «Апология» включает в себя подборки из шести книг, писавшихся в общей сложности около 25 лет. Такого рода собрание при нормально разыгранной поэтической биографии выходит обычно под занавес, и зритель, внимательно следивший за развитием действия, не просто узнает героев спектакля, их интонации и жесты, но главным образом интересуется композицией, тем, в каких связях и сочетаниях герои оказались, — театральные бинокли наведены на резкость и картина приобретает окончательную четкость и завершение. Порой неожиданное завершение, — и в этом смысл эпилога и вознаграждение для зрителя. К сожалению, перед нами поэт, который отрывочно печатался в эмиграции и совершенно не печатался в России, и нет ничего утешительного в том, что он разделил судьбу сотен ему подобных. Тем более, что поэт в число подобных никак не входит. Он бесподобен по определению. Короче говоря, это первая книга А. Алейника, и потому, учитывая ее шестиактность (шестикрылость?), читатель должен быть готов как бы к одновременному просмотру всех действий и эпилога, суммирующего их. Эпилог — громко сказано и сказано для красного словца. Поэту едва за сорок, и будем надеяться, что его дальнейшее творчество обойдется без — продолжая театральную терминологию — четвертой стены (она же Кремлевская, она же Берлинская, она же Китайская). Итак, читатель должен быть готов к перегрузке, а автор к тому, что критика его обвинит в нерасчетливости и тут же, возможно, снисходительно похлопает по плечу: мол, понятно, слишком долго ты ждал сигнальной ракеты, оттого и атака твоя, дружок, слегка психическая. В снисхождении данный поэт не нуждается, тем более, что нерасчетливость в поэзии (едва ли — в прозе) може

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Переулком возвращался —

в государственных домах

шуровала темень.

Мимо запертых громад,

мимо замкнутых ворот

ходит-бродит время, —

тихо табельный берет

браунинг холодный

и вставляет в черный рот,

будто мокрый бутерброд

с сыром в бутербродной.

____

Ночь коронками жует

черный йод.

Ночь в каморках затхлых пьет

ваш чаек.

Ночь в зрачках у нас живет,

точно крот

к сердцу роет черный ход

через кровь.

Город камень вставил в рот,

как заика-Демосфен.

Он и славен тем.

Ночь не врет.

Ночь глотает аскофен

и молчит,

только иногда бренчит

мандолинною струной,

и то одной,

тихо,

как скребется мышь,

тикает тишь.

_____

Зажигается кино

во весь экран:

комиссар завел «рено»,

разработал план.

Он засунул пистолет

в плащ реглан,

он уже учуял след,

и не пьян.

Но мягко спрыгнула с афиш

гнида-мафия,

ведь за ней не уследишь —

и все она возглавила.

Два часа гулял живой,

и держал сигару косо —

выше сине-бритых скул,

и его главмафиозо

гнул-гнул — не согнул!

______

Комиссар исчез, сутулясь,

с мрачных улиц,

он в горошек разукрашен

автоматами бандюг,

даже тем, кто так бесстрашен,

ночью настает каюк.

Да вообще-то он ходил,

как индюк…

Так вот комиссар пропал,

(что неправильно),

хоть истории стопа

придавила эту гниду

(то есть мафию),

я тогда «Пойду-ль я выйду»

одним пальцем иполнял

в Нижнем Новгороде

в нежном возрасте,

ну а гангстеры меня

ждали в маленьком кино

в серых или черных шляпах,

где жужжит веретено

и нагретой пленки запах.

_________

Ночь ночью ест бедность.

Ночь ночью пьет плесень.

Ночь ночует на железе

крыш,

съезжает с черных лестниц

прямо в Рим или Париж,

обожает слово «бездна»

на пластинках ржавых лезвий

и татарский полумесяц, —

ночь очень любит тишь.

Спит — протезы прячет в реки,

платье по мостам развесив,

космы бросив в ветер —

в космос фонарей,

а нательный крестик,

на губах нагрев,

вешает на Кремль.

7 марта 79

ОДА «КРАСНОМУ ОКТЯБРЮ»

Мавр черномордый и страшный,

золотом: «Красный Октябрь»,

палитурой окрашенный табор, —

струнный гараж,

даже

во сне твои клавиши

в подушечки пальцев

впиваются белыми лягушатами, —

урчат желторотые, скалясь,

верхние гарцуют хрустальными лошадками,

есть одна, треснувшим голосом

распевающая как китаец,

и на черных полосах

(не помню, как называются)

братец бацал собачий вальс.

Левая педаль давала звуку,

как бы загробную жизнь,

«Октябрю» сводило черное брюхо

от хроматических клизм.

Правая, работая, как палач,

отрубала этот плач.

В нижнем регистре

сопели штангисты,

шум истребителя,

бомбы грозы,

выше млели в святой обители

клавиши, блеющие в носы.

Уходила мама, а я терзал Глиэра,

надоевшего мне, как монаху свеча,

и тогда отступала величественная карьера —

лупить по клавишам и молчать.

Так и не научился грести на галерах,

даже золоченую цепь волоча.