Внизу, во дворе заходились лаем сторожевые псы.
— Стой! — вцепилась ему в рукав Соломка. — Выпрыгнешь — все одно догонят. Со двора не выпустят! Оставайся тут, со мной! Я тебя убить не дам! Слуги меня послушают!
— Только не Шарафудин, — буркнул Ластик, толкая раму.
Уф, насилу подалась.
— Не бойся, — сказал он, уже забравшись на подоконницу с ногами. — Они меня не возьмут. Спасибо тебе. Прощай.
И в этот миг она так на него посмотрела, что Ластик замер. Больше не слышал ни криков, ни выстрелов, ни лая — только ее тихий голос.
— Значит, прощай, — сказала княжна и погладила Ластика по лицу. — Недолго на земле-то побыл, годик всего. Я ничего, не ропщу. Уж так мне повезло, так повезло. Какой из дев выпадало этакое счастье — целый год ангела любить?
Выходит, она его любила? По самому настоящему?
Ластик открыл рот, а проговорить ничего не смог.
Да тут еще дверь, будь она неладна, слетела-таки с последней петли.
В комнату ворвался звериный, враждебный мир, ощетиненный клинками и копьями. Впереди всех, передвигаясь огромными скачками, несся Ондрейка: пасть ощерена, изо рта брызги слюны:
— Держи воренка!
Оттолкнулся Ластик от рамы, прыгнул вниз.
Ударом о землю отшибло ступни — все-таки второй этаж. Но мешкать было невозможно, и беглец, прихрамывая, понесся вглубь подворья.
Оглянулся через плечо. Из окна темным комом вывалилась человеческая фигура, с кошачьей ловкостью приземлилась. Кинулась догонять.
Ондрейка двигался гораздо быстрее. Если б далеко бежать, непременно настиг бы.
Но маршрут у Ластика был короткий.
Вон она, домовая церковь, возле которой унибук нашел хронодыру. А вон приземистый квадрат колодезного сруба.
Уже вскочив на стенку колодца, Ластик на секунду замешкался.
Какое там было мая — двадцатое?
Ой, мамочка, что за штука такая — день без года?
Но, как говорится, не до жиру — быть бы живу. Привередничать не приходилось.
Словно в подтверждение этого факта, в деревянный ворот колодца с треском вонзился кинжал с змеиной рукоятью, пригвоздив ворот кафтана.
— Попался, бесеныш! — хохотнул подбежавший Ондрейка и уж тянул руку, чтоб схватить беглеца за порточину.
Ластик дернул рукой, зажмурился и с отчаянным воплем, как головой в омут, ухнул в неизвестность.
Вода стала мельче, теперь, если повыше поднимать ноги, по ней можно было идти, и довольно быстро.
Глаза не то чтобы научились видеть в темноте, но как-то пообвыклись, и поэтому Ластик — нет, не увидел, а скорее почувствовал, что впереди ход расширяется.
Квадратное помещение, вроде камеры. Небольшое. Шагов пять в поперечнике. С противоположной стороны ход продолжался, но Ластик в него не полез — решил поосновательней исследовать камеру.
Сначала ничего не нащупал, под пальцами была лишь зернистая поверхность бетона.






