Ведь отвращение к лицемерию и ханжеству легко сочетается с самой
искренней религиозностью, с набожностью. Так что подобные случаи (а в них недостатка
– уж наверное – не было!) могли даже укрепить его в вере предков, подтолкнуть
его мысль на проторенную дорожку рассуждения по схеме: о, сколь нечестивы упоминающие
имя Господа всуе! И тогда из мальчика вырос бы лично безупречный моралист-иудей,
учитель Закона, раввин-талмудист.
Ведь именно такие конфликты и порождали всегда – и среди иудеев,
и среди мусульман, и среди христиан, – фанатических приверженцев отцовской веры,
цеплявшихся за букву учения тем крепче, чем меньше следовали этой букве окружающие
их люди...
Так, скорее всего, и случилось бы, если бы Спинозе и впрямь пришлось
бы делать выбор между двумя позициями – между поэзией ветхозаветной морали и
прозой житейской мудрости своих единоверцев. Если бы он остался иудеем – тем,
кем сделала его случайность рождения. Ибо перед евреем тогдашняя цивилизация
открывала только две дороги – либо быть теоретиком иудейства (раввином), либо
– его практиком (торговцем, ростовщиком, банкиром). Можно было, конечно, быть
и тем, и другим сразу, не будучи ни тем, ни другим до конца – такими и становилось
большинство людей, имевших несчастье родиться в еврейских семьях.
Таким образом, вовсе не специфическое противоречие внутри «иудейства»
было тем конфликтом, в тисках которого оказалась мысль Спинозы. Ибо специфическое
«противоречие», перед которым оказывался каждый еврей той эпохи, решалось довольно
просто – путем «расщепления» этого еврея на «еврея субботы» и на «еврея будней».
Субботу еврей посвящал синагоге, а будни – бирже. Для субботы он
имел Моисеево Пятикнижие и Талмуд, для будней – бухгалтерские книги, векселя
и долговые расписки... Так он и жил – между биржей и синагогой. Никакого особо
мучительного противоречия, никакого повода для особенно напряженных раздумий.
Собственно «евреем» он оставался, таким образом, только в свой
«выходной день» – в субботу.
Остальные шесть дней он исповедовал тот же самый «мирской культ»,
что и христианин. В будни они отправлялись в один и тот же, общий для них обоих,
храм – в здание Биржи и священнодействовали во имя одного и того же, общего им
обоим, бога – Золотого Тельца, Денег.
В этот храм – в подлинный главный храм Амстердама – собирались
с утра и ветхозаветные иудеи, и христиане, и католики, и кальвинисты, и мусульмане,
и идолопоклонники (и такие приплывали сюда по своим торговым делам), и ортодоксы,
и еретики всех возможных мастей и оттенков, и даже, может быть, тайные или явные
безбожники.






