ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Э.В. Ильенков: личность и творчество. Москва, 1999, с. 202-244... Эвальд Васильевич Ильенков Спиноза (материалы к книге) Э.В. Ильенков: личность и творчество Москва Наука 1999 Э.В. Ильенков: личность и творчество. Москва, 1999, с. 202-244 Даже у философов, которые придали своим работам систематическую форму, как, например, у Спинозы, действительное внутреннее строение его системы совершенно отлично от формы, в которой он сознательно ее представил К. Маркс Что касается философии Спинозы, то она очень проста и в целом ее легко понять Г.В.Ф. Гегель Спиноза и философия Не только каждая нация, но и каждая эпоха вырабатывает свой язык, в котором она выражает себя, свой неповторимый облик, свой мир, свой кругозор. И при переводе с языка на язык обязательно что-то утрачивается и что-то приобретается – перевод всегда чем-то отличается от оригинала, несмотря на мучительные усилия переводчика подыскать те единственно точные слова и обороты речи, которые оформили бы в иноязычном сознании совершенно эквивалентные образы и понятия. А иногда перевод и вовсе становится невозможным, даже в пределах одного и того же национального языка. Попробуйте перевести учебник «сопромата» на язык первоклассника – это так же неосуществимо, как и перевод лирики Петрарки или Пушкина на убогий жаргон любителей «прошвырнуться с девочками по Бродвею»... Ибо люди, говорящие на этих разных языках, живут в совершенно разных, непохожих друг на друга, мирах, хотя в пространстве и времени они – соседи, живущие не только под одним и тем же небом, но даже, может быть, и под одной крышей. Да, школьник не поймет Эйнштейна, а «чувак» – Петрарку. В его «языке» попросту нет эквивалентных терминов. Конечно, «термины» он может и выучить – но только как попугай или граммофон. Смысл и значение этих терминов для него останутся неведомыми, так как в том мире, в котором он живет, нет соотв

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Итак, поскольку я не знаю «причины», по которой существует мой

собственный Разум (ум, мышление, рассудок), хотя и знаю, как он выглядит и умею

подробно описать всё, что он делает, – я не знаю также –

правильно

ли

я мыслю? Согласуются ли мои действия и те правила, по которым я это делаю, с

подлинным порядком вещей, установленным Богом, – с божественным порядком вещей

в космосе. Все мои мысли и все мои правила, может быть, и неверны. Не знаю и

не могу этого утверждать со стопроцентной уверенностью.

И это – мое твердое правило, – если я чего-нибудь не знаю и не

надеюсь узнать наверняка, – то считаю за лучшее думать и поступать так, как предписывают

мне принятые в моей стране обычаи и люди, больше других размышлявшие над этим,

– авторитеты. Им я и доверяюсь во всем, чего не в состоянии узнать точно мой

собственный ум, во всем, чего я не надеюсь познать до конца точно, в частности

во всем, что касается обычаев, нравов, моральных ценностей и обязанностей.

Тут я – добрый христианин, и именно – католик, придерживающийся

всех тех вещей, «в которых мы обычно не сомневаемся касательно правил нашего

поведения, хотя и знаем, что в смысле абсолютном эти правила, может быть, и неверны...»

(Р. Декарт).

Понял ты меня теперь, мой читатель? Понял ты, что я – не жулик,

не сумасшедший и не софист, решивший ради гимнастики ума поиграть словами, не

имеющими смысла? Понял ты, что я – просто честный человек, решивший отныне учить

других только тому, в чем я сам уверен на все сто процентов и ни на процент меньше?

В одном я, правда, именно настолько и уверен касательно моей собственной

«души». А именно – что она

существует

.

Можно сомневаться во всем – это и делает моя «душа», – но именно

для того, чтобы это делать, она и должна существовать. В качестве сомневающегося

Я-то уж по крайней мере существую...

Пусть даже только во сне, в том запутанном сновидении, где я, Рене

Декарт, привиделся самому себе в виде офицера французского короля, разъезжающего

с поручениями по кровавым дорогам Тридцатилетней войны, которая тоже, может статься,

происходит только по воле Воображения – моего собственного или же чужого, что

безразлично, – но уж во всяком случае – не по воле Разума... Может быть, и мое

подлинное Я, которому днем снится этот запутанно-кошмарный сон, просыпается к

своей подлинной жизни лишь тогда, когда я

. сомневаясь во всем,

все проверяя, все подвергая «причинному объяснению» и тем самым – становлюсь

свободным от власти злого и капризного воображения, призраки коего мучат меня

днем.

В этом и заключается первое основоположение моей философии, в котором

я уверен настолько, что осмеливаюсь учить ему всех других. Я сомневаюсь во всем,

следовательно, я существую. Хотя бы только в качестве «сомневающегося».