Оставаться здесь не имело смысла, если только Тца не хотела стать первой жертвой налетчиков. Если где и поднимется сопротивление, то только в городе.
«Нет, не „если“», — думала она на бегу, а пустилась бежать девушка, едва только ступила на землю.
Определенно будет битва. Арабы пришли не за дешевыми товарами, что мог предложить Сартен, — шерстью, сыром и миррой, гранитными блоками, а за кое-чем в цену золота. Их интересовали рабы, служившие валютой во всем Средиземноморье. Но ни один мужчина Сартена не позволит увести себя в рабство без боя.
И ни одна женщина.
Пробегая мимо горожан, которые с раскрытыми ртами таращили глаза на пришельцев в белых одеждах и тюрбанах, лезущих через городские стены, Тца сунула руку в сумку, и пальцы ее сомкнулись на камне. Девушка сразу приободрилась. У нее их было двадцать четыре, выбранных благодаря своей совершенной форме: они идеально ложились в ладонь. На каждом вырезаны знаки, молитва духам, более древним, чем Мадонна, о точности стрельбы. Двадцать четыре налетчика встретят свою смерть. А потом она найдет еще снарядов.
Когда Тца выбежала на площадь, зазвонил церковный колокол; не как обычно, собирая прихожан на мессу, но тревожным набатом, призывая к оружию. И люди откликались на зов. Вот открылись двери казармы, и строем вышли генуэзские солдаты, все тридцать, под командованием офицера в рубахе навыпуск. Он размахивал саблей, остальные же были вооружены мушкетами и пиками. На улице, ведущей к городским воротам, спешно сооружали баррикаду из телег, чтобы не позволить врагам прорваться к воротам и впустить основные силы.
Тца бежала через площадь. Ей нужно найти отца. Как бы там ни было, он все же ее ближайшая родня.
— Папа! — закричала она, распахнув дверь.
— Оставь меня в покое.
Отец лежал на кровати, запрокинув голову и прикрыв глаза ладонью.
— Арабы пришли!
Рука опустилась. Он посмотрел на девушку.
— Ты смеешься надо мной, дочь?
— Нет же, папа! Слушай!
Колокол по-прежнему звонил — громко, немелодично, тревожно. Отец приподнялся на локте.
— Работорговцы?
— Да.
Он скинул ноги с кровати, посидел пару мгновений, глядя в пол. Затем посмотрел на девушку.
— Мой арбалет и саблю, — скомандовал он.
Да, отец часто бывал пьяной скотиной, но все же в его жилах текла кровь Маркагги.
Они спускались к площади, пробиваясь через встречную толпу, которую составляли преимущественно женщины, похватавшие то немногое, что могли унести с собой: узелки с едой, подсвечники и распятия; малыши висели на лямках через плечо, дети постарше бежали впереди. Все они спешили к восточным воротам.
На углу перевернулся экипаж, ехавшая в нем пожилая женщина лежала на булыжной мостовой в окружении рассыпавшихся пожитков.






