Улица была узкой, и спасающиеся горожане, не обращая внимания на крики несчастной, топтали ее вещи и едва не наступали на нее саму. Тца увидела, как мужчина в красивой льняной рубахе, размахивая над головой саблей, призывает остальных убрать старуху с дороги.
— Эмилио, — узнала его девушка.
Отец шагнул к нему, но путь преградила обезумевшая толпа. Наконец женщину и ее добро грубо отпихнули в сторону, и людская лавина помчалась дальше. В центре ее, тесно сомкнувшись вокруг нагруженной имуществом повозки, продвигались Эмилио и еще по меньшей мере четверо Фарсезе.
— Трусы! — воскликнула Тца, но если те и услышали, то не обернулись.
Вот они уже исчезли в толпе, а отец с дочерью пробивались в противоположную сторону, к площади и настойчивому, призывному звону колокола.
Не все жители Сартена спасали свои жизни. Многие готовились принять бой, и сейчас люди собрались под ненадежной защитой баррикады из выставленных в ряд телег и пристально смотрели на запад. Некоторые вооружились мушкетами или более примитивными аркебузами; зажженные фитили сверкали на поясе. Другие, как и отец Тца, держали в руках арбалеты. Большинство же прихватили с собой то, что попалось под руку: дротики для охоты на кабана, ножи для разделки дичи, топоры. Горожане беспорядочно расположились по флангам вокруг более организованного центра из тридцати генуэзских солдат под предводительством капитана. Последний умудрился найти свои доспехи — солнце сверкало на отполированном черном нагруднике, украшенном перьями шлеме и длинной испанской сабле.
Капитан заметил Маркагги, когда те подошли к баррикаде.
— Вам и вашему сыну нужно оружие, господин?
Сейчас было не время для объяснений. На пути к площади отец попытался убедить Тиццану присоединиться к жениху и тоже бежать, но встретил отказ и, слишком занятый другими мыслями, только наорал на нее. Сейчас же он что-то буркнул и махнул саблей.
Капитан глянул на Тиццану и спросил:
— Мальчик, твой пес будет сражаться?
Девушка ответила, не поднимая глаз из-под широкополой шляпы:
— Да, господин.
— Это хорошо. Нам потребуется любое оружие, и зубы в том числе.
Он коротко улыбнулся и поспешил на зов часового, взобравшегося на фургон.
Невидимый с земли звонарь, верно, притомился, и теперь удары раздавались через длительные промежутки времени — некоторые громкие, будто в них вкладывали всю силу, другие такие слабые, что больше походили на легкое постукивание по металлу. Все на баррикаде погрузились в молчание, слышно было лишь прерывистое дыхание да бормотание молитв.
— Прости меня, Господи. Господи, прости меня. Прости меня, Господи. Прости мои грехи.
Последний слабенький удар — и колокол замолк.






