ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Роман Мирмухсина «Зодчий» обращен к историческому прошлому узбекского народа. Действие происходит в XV веке, в годы расцвета литературы, искусства, зодчества в Средней Азии. Автор вводит нас в обще... Зодчий Мирмухсин Часть первая Глава I Покушение Двадцать третьего дня месяца рабиуссани [1] в Герате было совершено покушение на Шахруха-мирзу, возвращавшегося с пятничного богослужения. Мюрид Фазлуллаха Астрабади, главы хуруфитов, некий Ахмад Лур, заверив стражу, что ему лично надо передать прошение государю, сумел приблизиться к нему и нанес ножевую рану. Ахмада Лура схватили у соборной мечети Джаме и тут же умерщвили [2] . В тот же день весть об этом распространилась по всему Герату. Трое царских гонцов уже мчались в Самарканд к Улугбеку с сообщением о покушении на Шахруха-мирзу и другими тайными вестями. Троих гонцов спешно отрядили в Мешхед и Нишапур и еще троих, одного вслед за другим, — в Балх и Астрабад. Вскоре Хорасан и Мавераннахр узнали о тяжком ранении Шахруха. Все помыслы людские занимал человек, отважившийся поднять меч против великого венценосца царства тимуридов, царства, приводящего в трепет весь мир. Все думали о человеке, заведомо шедшем на гибель. Вот уже несколько лет, как столица царства была перенесена из Самарканда в Герат и все царевичи — сыновья Шахруха — были у него в повиновении. А семь лет назад единомышленник Фазлуллаха поэт Саид Имадиддин Насими был заключен под стражу в городе Халебе и зверски замучен. В городе царила растерянность: значит, хуруфиты вновь подняли голову… Герат раскинулся у подножия Кухисиёха — Черной горы. Устье реки Герируд пролегает у подножия другой горы, Кухисаф — Белой. Сама река тремя верстами ниже города. В северной части Герата, недалеко от Иракских ворот, высится медресе Низамия. Там же расположился знаменитый Кандахарский базар, а за ним — крытые водоемы. Мечеть Джаме — одно из красивейших зданий Герата — возвыша

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

На кирпичи, только вчера доставленные из хумдана — печи для обжига, он даже не взглянул, хотя обычно всегда брал в руки кирпич, тщательно осматривал его, постукивал по боковине, проверяя на прочность, и советовал добавлять ганч в раствор понемногу, беречь его. Обычно зодчий не упускал случая втолковать своим ученикам, что, когда идет кладка свода, количество ганча необходимо увеличить за счет уменьшения доли глины. А сейчас он промолчал. Только велел передать Гаввасу Мухаммаду, что пришло время возить изразцовые плитки, и пусть гончары Абуталиб и Басиятиддин поскорее доставят лазуритную крошку, свинец, бентонитовую глину и ковыльный пух. Заврак Нишапури заверил учителя, что все его распоряжения будут выполнены незамедлительно. Не задерживаясь более на стройке, Наджмеддин побрел к дому устада Кавама.

Невысокому, широкому в плечах Наджмеддину Бухари было уже за шестьдесят, но он был на редкость подвижен и энергичен для своих лет. Из-за опущенных книзу кончиков усов, густой темно-русой окладистой бороды, закрывающей всю нижнюю часть лица, полных губ лицо его казалось совсем круглым.

А устад Кавам, напротив, был высок ростом, голова у него была большая, классически правильный нос, он носил бородку клинышком, что узило его и без того узкое лицо. Трудно было найти людей, столь непохожих внешне друг на друга, чем эти двое стариков зодчих. Густые, сросшиеся брови и широкие скулы Наджмеддина Бухари делали его похожим на монгола, но был он истинным бухарцем, происходил из тюркского племени юз и в молодости недолгое время жил в местечках. Сарасиена — Байбури, Суфиен и Такчиен. Судьба забросила его в Хорасан. Обучался Наджмеддин в одном из медресе Бухары, сразу обратил на себя внимание блестящими способностями к математике и геометрии, считался по праву наиприлежнейшим среди воспитанников медресе, а любовь к чтению и полемике сохранил и по сей день, хотя с тех пор минуло уже сорок лет. Порою, погруженный в глубокое раздумье, он подолгу сидел в своей комнате с тростниковым карандашом в руках. В такие минуты он машинально грыз кончик карандаша, а на низеньком столике росла кипа исписанных листов бумаги, испещренных цифрами. А рядом лежали измерительные приборы, лекала, треугольники, проекты, вычерченные черным грифелем.

Случалось, он подолгу занимался геометрическими исчислениями, глубоко задумывался, отрешенный от всего. Линейки, циркули и прочие приборы много лет верой и правдой служили ему, а вот карандаши не держались, их часто и помногу приходилось покупать на базаре.

Бывало, он по целым дням не выходил из своей комнаты, раздумывая над линиями, исправляя и переделывая чертежи.