ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

В одном из номеров парижской гостиницы обнаруживают брошенного младенца. Подкидыша отправляют в приют. Когда мальчику исполняется восемь лет, он убегает из казенного заведения и начинает самостоятельн... Предисловие от издательства Вильям Бертран Бюснах (1832–1907) — французский драматург. Он родился в Париже и начинал свою деятельность в департаменте таможни. Впоследствии посвятил себя драматургии, его перу принадлежит множество пьес, большинство из которых получили широкую известность. В 1867 году Бюснах стал руководителем театра Атенеум, где было поставлено несколько его оперетт. Однако наибольшую известность принесли Бюснаху его блестящие адаптации для театра произведений знаменитых писателей. Так, только благодаря ему в театрах Парижа были поставлены спектакли по романам Эмиля Золя, Жюля Кларети и других классиков французской литературы. Вильям Бюснах является автором нескольких повестей и романов. Самая известная из них — повесть «Подкидыш». Она была написана в 1889 году, и ее сентиментальный сюжет тронул сердца французов. В 1912 году повесть была переведена на русский язык. Хозяйка парижской гостиницы обнаруживает в одной из комнат симпатичного младенца. Поскольку родителей мальчика отыскать не удалось, его отправляют в приют. Подкидыш подрастает, и растет его желание покинуть стены казенного заведения. Наконец он совершает побег — и с головой окунается в далеко не простую жизнь, где каждый кусок хлеба нужно заработать. Но мальчика не пугают трудности, он твердо намерен жить честным трудом. Упорство в достижении своей цели поможет ему найти не только верных друзей, но и семью… — И, должно быть, умирает от голода! — заметила госпожа Мондетур. Теперь малыш уже не кричал. Удивленный появлением двух женщин, обрадованный их заботой и лаской, он смело рассматривал хозяйку гостиницы и служанку. Его розовый ротик уже складывался в улыбку, хотя в черных глазках еще блес

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Чтобы не удаляться от заставы, он направился по поперечной улице, мимо небольших, весьма скромных домиков, окруженных пыльными садиками, в которых на протянутых между деревьями веревках сушилось ветхое белье местных обитателей.

Жильбер находил во всем этом особую прелесть, которой он никогда не замечал в аллеях Люксембургского сада с его пышной зеленью и роскошными цветами.

Самое страстное желание его осуществилось. Он был свободен!.. Он мог, сколько ему вздумается, стоять перед кустом красной смородины или полураскрывшейся розы. Он мог идти справа налево, слева направо, бегать и вообще делать, что ему вздумается.

Свободен! Свободен!.. Радость опьяняла мальчика и требовала какого-то выхода. Поэтому Жильбер плясал, вертелся волчком, прыгал на месте. Если бы на голове у него была фуражка, он подбросил бы ее в воздух… Но фуражки не было, поэтому он вставил два пальца в рот и пару раз громко свистнул. О, как же приятно быть свободным!..

Но одна мелочь уже начинала беспокоить мальчика. Во всех домиках, сквозь открытые благодаря майскому теплу окна, были видны люди, сидевшие за столами, воздух наполнял запах мяса. Жильбер тут же почувствовал голод.

Чтобы избавиться от искушения, он покинул улицу и пошел по тропинке, на которой редко попадавшиеся домики скоро совсем исчезли. Жильбер шел теперь по пустому, незасеянному полю, испытывая муки голода и чувствуя непреодолимое желание съесть хоть что-нибудь.

Впечатления дня, трата физических сил, неизбежная при побеге, довольно длинный путь, сделанный им уже после того, как он вылез из-под повозки, — все это ужасно мучило его желудок.

Вдруг мальчик радостно воскликнул:

— Какой же я дурак!..

И, пошарив в карманах панталон, он вытащил оттуда корку хлеба, которую в полдень сам же, не чувствуя особенного голода, положил туда, намереваясь во время перемены отдать Миньо. Там она и лежала до сих пор, напрочь забытая Жильбером во время бегства.

Свернув с тропинки, на которой он стоял, мальчик заметил толстое дерево, дававшее обильную тень. Оно росло посреди огорода, едва обнесенного плохенькой изгородью. В одном углу виднелся низенький шалаш, начинавший уже разрушаться, но который мог еще служить убежищем на ночь.

Это была неожиданная находка для мальчика, который уже примирился с мыслью о ночевке под открытым небом. «Очевидно, — подумал он, — сегодня удачный день для меня».

Приободрившись, он уселся у подножия дерева, облокотился о ствол и начал медленно жевать хлеб.

Среди тысячи неясных звуков подступающего вечера он уловил бой отдаленных часов. Пробило восемь ударов. Это была минута, когда те, «другие», в дортуаре ложатся в постель. Несмотря на сильную усталость, Жильбер совсем не хотел спать.