ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Мы все любим его, но любим, путая с его героями, как что-то невероятное, сказочное — балы, кареты, шпаги, кружева. Но, если приблизим взгляд, увидим иное, странно знакомое — командировки, фотосесси... Дюма Максим Чертанов Глава первая ТАИНСТВЕННАЯ БАБУШКА В красной рубашке, с лицом, как вымя, Голову срезал палач и мне. Она лежала вместе с другими Здесь, в ящике скользком, на самом дне. Николай Гумилев Мы говорим о нем: «взял от жизни все, что мог, выпил до дна чашу наслаждений, популярности… умел радоваться жизни, побывал на баррикадах, бился на дуэлях, судился, фрахтовал суда, назначал пенсии из своего кармана, любил, чревоугодничал, танцевал, заработал десять миллионов и промотал двадцать, а умер тихо, во сне, как ребенок…» [1] ; мы цитируем его, когда произносим политические речи и комментируем футбол, мы любим его — любим как что-то невероятное, сказочно-былинное, видим, путая его самого с его героями, сквозь дымку веков — балы, кареты, шпаги, кружева; но если приблизим взгляд, увидим иное, странно знакомое: работа, поезда, командировки, фотосессии, «офисный планктон», больная мама, алименты, суды, идти/не идти на согласованный/ несогласованный митинг, блоги, краудфандинг, маркетинг… Попробуем приблизиться, представить, что он здесь, сейчас, среди нас ходит, дышит, пишет? Да, большинство историков считают такой метод недопустимым, но сам Дюма и его кумир Жюль Мишле им порой не брезговали; так попытаемся же увидеть не чужого и далекого, а своего, родного — недаром наши самые преданные поклонники писателя зовут его просто: Сан Саныч. Отца он знал недолго, поднимала их с сестрой одна мать, которой помогали родители: бабушку он не помнил, деда, Клода Лабуре (1743–1809), вспоминал «с трубкой во рту и торжественной походкой, которую тот приобрел, служа метрдотелем» [2] ; дед обожал бильярд и домино, играть ходил к соседям, а потом за ним приходила умная собака и уводила

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Довольно поздно повзрослел: у него были три приятеля, все превращались в мужчин, он же обращать внимание на девочек начал лишь весной 1817 года. «В нашем городке существовал обычай, скорее английский, нежели французский: молодые люди разного пола могли открыто посещать друг друга». Собирались в восемь вечера летом, в шесть зимой, тусовались в парке или у какой-нибудь девушки дома. Первая девочка, за которой он пытался ухаживать, его отвергла. Приезжала племянница Грегуара с подругой, получившая образование в Париже: «За две недели, проведенные в компании умных девочек, я получил первый урок из тех, что может дать только женское общество. Я понял, как важна наружность, о чем прежде и не подозревал». На элегантность нет денег, но ее можно заменить опрятностью. Эксперимент удался: девушка, понравившаяся ему в 1818-м, ответила взаимностью. В мемуарах ее имя Адель Дальвен, настоящее — Аглая Телье, старше на три года, семья средненькая, сама девушка бойкая. Он был хорош: тонкий как тростинка, кудри черные, глаза голубые, полные губы, красивая лепка головы, изящные руки и ноги. Поначалу просто гуляли вместе, ходили на праздники в соседние деревни; 27 июня поссорились, он пошел в деревню Корси один и там встретил человека, которого некоторые литературоведы считают прототипом графа де ла Фера: восемнадцатилетний Адольф Риббинг де Левен был сыном заговорщика, участвовавшего в 1792 году в убийстве шведского короля Густава III и приговоренного к изгнанию из Швеции. В Париже Левены жили свободно даже при Реставрации, на лето снимали загородный дом; общая знакомая, дочь Коллара, представила молодых людей друг другу; у Левена был блокнот, Александр спросил, собирается ли тот рисовать. Из романа «Мадам Лафарг»:

«— Нет, я пишу стихи, — ответил он.

Я взглянул на него с изумлением, мне никогда не приходила в голову мысль попробовать писать стихи». (Забыл — приходила!)

Адольф был аристократичен, посвящал стихи замужней женщине, рассуждал о политике, лягушек, однако, в комнаты гостей и слуг подбрасывать не отказывался. Вскоре он уехал, Александру велел учить итальянский, тот стал брать уроки у тридцатилетнего отставного офицера Амеде де ла Понса, который привязался к мальчишке, ругал за безделье, сказал важное: «Учиться — это счастье». Александр попросил научить его и немецкому, хотя этого никто не велел, — он становился взрослым. Примерно в это же время он стал любовником Аглаи (тайно, разумеется).

В начале 1820 года клерки Меннесона получили премию, поехали в Суассон, ходили в театр на «Гамлета». Адекватного перевода пьесы во Франции не было: первый сделал в 1746 году Пьер Антуан де Лаплас, первым сценическим стал вариант Жана Франсуа Дюси 1769 года.