ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Рассказы американского писателя Реймонда Карвера с первого взгляда кажутся посвященными сугубо бытовой тематике, но на самом деле вскрывают серьезные социальные проблемы, отмечены глубоким психологизм... Собор Раймонд Карвер «Одноэтажная Америка» — сегодня Карвер рассказывает, что с юности завел привычку выписывать на карточки фразы, которые его поразили в книгах классиков, или суждения мастеров о том, что такое литература. Карточки он прикреплял кнопками над рабочим столом; слова были все время перед глазами и быстро запоминались, но своей экспозиции он не менял, просто добавлял новые ряды. Ему хотелось, чтобы учителя всегда находились рядом. Кроме того, было интересно проверить по этому своеобразному камертону: что с годами перестало выглядеть непререкаемой истиной и безупречным образцом, а что сохранило значение непреходяще важного художественного принципа. Карточка не убиралась, пока Карвер продолжал принимать записанное на ней высказывание безоговорочно. Некоторые из них провисели у него по многу лет. Больше всего таких выписок было из Чехова, из его рассказов и писем. Когда Карвера спрашивают об испытанных им творческих влияниях, он называет немало имен; все они либо американские, либо русские. Молодой Хемингуэй, создатель Ника Адамса и книги «В наше время», Фланнери О’Коннор, Апдайк как новеллист, Чивер, Джон Гарднер — у него Карвер когда-то занимался в студии начинающих прозаиков при колледже в Калифорнии. И тут же Толстой: «Смерть Ивана Ильича», «Хозяин и работник». И перечитанный множество раз Бабель, особенно его рассказ «Гюи де Мопассан» с этим удивительным афоризмом: «Никакое железо не может войти в человеческое сердце так леденяще, как точка, поставленная вовремя». А в последние годы еще и Достоевский. Работая над сценарием биографического фильма о русском писателе, Карвер надолго погрузился в его мир, и впечатление оказалось настолько сильным, что сдела

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

На ней черно-белая форма официантки. Значит, сегодня мы обе в рабочих формах.

— Садитесь, дорогая, давайте начнем.

Она смотрит на пилки для ногтей.

— Я и маникюр делаю, — говорю я.

Она усаживается в кресло и вздыхает.

Я говорю:

— Откиньте голову назад. Вот так. Глазки закройте. Расслабьтесь. Сначала помоем голову, а потом подкрасим корни. Вот отсюда примерно, да? Сколько у вас времени?

— Я должна быть на работе в половине шестого.

— Успеем.

— Я-то могу поесть и на работе. А вот что на ужин будут есть Холитц и ребята, ума не приложу.

— Они прекрасно без вас обойдутся.

Я открываю кран с горячей водой и тут замечаю, что Харли оставил в раковине грязь и травинки. Чищу раковину и начинаю все сначала.

— Если захотят есть, вполне могут прогуляться до закусочной. Ничего с ними не случится, — говорю я.

— Не пойдут они ни в какую закусочную. Да мне бы и не хотелось, чтобы из-за меня им пришлось идти куда-то.

Меня это совсем не касается, поэтому я замолкаю. Взбиваю мыльную пену и приступаю к работе. Вымыв, подкрасив и уложив ей волосы, я включаю сушку. Глаза ее закрыты. Она, наверно, заснула. Беру ее руку и начинаю обрабатывать ногти.

— Маникюра не надо. — Она открывает глаза и прячет руку.

— Не беспокойтесь, дорогая. Первый маникюр я делаю бесплатно.

Она снова протягивает мне руку, берет журнал и пристраивает его на коленях.

— Это его сыновья, — говорит она. — От первого брака. Когда мы познакомились, он уже развелся. Но я люблю ребят как своих собственных. Сильнее и любить-то нельзя. Даже если бы я была им родной матерью.

Я чуть убавляю мощность фена, и он теперь лишь слабо урчит. Продолжаю заниматься ее ногтями. Рука ее потихоньку расслабляется.

— Она сбежала от них, от Холитца и от мальчиков, десять лет тому назад на Новый год. С тех пор о ней ни слуху ни духу.

Я вижу, что ей хочется рассказать мне об этом. Ради бога. С удовольствием послушаю. Люди любят поговорить у парикмахера. Я продолжаю орудовать пилочкой.

— Холитц добился развода. Потом мы с ним стали встречаться. Потом поженились. Долгое время все у нас шло как у людей. Всякое бывало — и похуже, и получше. Но мы знали, ради чего живем. — Она покачала головой. — А потом что-то произошло. С Холитцем. Ну, во-первых, у него проснулась страсть к лошадям. Он купил скаковую лошадь… часть заплатил наличными, а остальное в рассрочку. Начал ездить на скачки. Но вставал по-прежнему затемно, всю работу по хозяйству делал исправно. Я думала, что все нормально… Дура я, дура!.. Если уж говорить начистоту, официантка из меня никудышная. Мне кажется, эти итальяшки выгонят меня после первой оплошности. Или просто так! Что будет, если меня уволят? Что с нами будет?

— Не беспокойтесь, дорогая, — говорю я. — Никто вас не уволит.

Вскоре она берет другой журнал. Но не открывает его.