ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Роман продолжает стержневые темы писателя — разрыв в современном обществе естественных человеческих связей, одиночество людей; как все книги этого мастера, он отличается психологической глубиной разра... Полночь Жюльена Грина Чудесное чудесно лишь в противоположности к прозе и в мире разделенного. Ф. Шеллинг [1] Жюльен Грин — писатель загадочный. И хотя он не писал фантастики в общепринятом значении слова, Грина без особой натяжки можно назвать фантастом. Почти в каждой из его книг происходят события, не укладывающиеся в рамки привычного, рационально объяснимого. В глубине его прозы, драм и эссе обнаруживается зыбкость, непрочность земной основы, способной обрушиться в бездну мрака, небытия, тайны… Но и пласт реальности в романах Грина тоже значим. Вещи в нем узнаваемы, объемны, почти осязаемы. Их призрачность раскрывается исподволь и подготавливает крушение тщательно выстроенного мира. Катастрофы разламывают этот мир чаще всего в финале романов, но их предчувствие не оставляет читателей на протяжении всех страниц. Между тем сам Грин прожил жизнь достаточно благополучную. Он родился в Париже, в 1900 году, в состоятельной американской семье, увлекался живописью, музыкой и литературой, получил образование в университете штата Вирджиния и вернулся во Францию, где уже в двадцатые годы стал известным писателем, впоследствии получив престижнейшие литературные премии и при жизни заслужив славу классика. Его много печатали на родине и за рубежом — нужды он не знал. Мировые войны задели его лишь краем: юношей семнадцати и восемнадцати лет он служил в американской и французской армии в полевом госпитале и в артиллерии, оккупацию Франции Гитлером он пережил в Соединенных Штатах, работая на радио и читая лекции о литературе; французское гражданство принял лишь в 1970 году, накануне выборов во Французскую академию, где занял место умершего Франсуа Мориака. Другие претенденты, приз

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Она вдруг испугалась того, что чувствовала в себе, испугалась захватившего ее водоворота и проснувшейся в ней жажды чего-то, подумала, не сошла ли она с ума. Какой был бы стыд, если бы кто-нибудь увидел, как она тянула к юноше любопытствующую руку! А вдруг он притворялся, что спит, а сам хотел посмотреть, до чего дойдет ее безрассудство! При мысли о том, какой был бы скандал, если бы всем стало известно, как она вела себя с этим юношей, молодая девушка похолодела от страха. Все полученное ею воспитание не позволяло ей восстать против устоявшихся моральных канонов, и огонь, зажегшийся в ее жилах минуту назад, угас как по волшебству, стоило ей подумать, что кто-то ее осудит и что ей будут перемывать косточки. Она и сама строго осудила себя, вспомнила, как, точно неопытная воровка, тянула несмелую руку к юноше, и осталась недовольной тем, что могла бы дать повод для злословия так называемым порядочным людям.

— Элизабет!

Ее имя, произнесенное громким спокойным голосом, прозвучало где-то в глубине темной комнаты, будто эти самые порядочные люди заявили о своем присутствии. Девушка не шелохнулась; из всех заметавшихся в ее мозгу мыслей самой разумной ей показалась мысль о том, что все это ей пригрезилось; ох уж этот злой рассудок, он только и знает, что смущать ее. Однако обращение к здравому смыслу не помешало тому, чтобы Элизабет ухватилась за спинку кресла — подкосились ноги, — так как была уверена, что слух ее не подвел. Она долго молчала, наконец хрипловатым голосом спросила:

— Кто здесь?

Ответом послужил шумный вздох, потом чей-то голос произнес серьезно и немного театрально:

— Не пугайтесь, дитя мое.

Элизабет узнала голос.

— Это вы, мсье Бернар? — прошептала она.

— Да, это мсье Бернар, — ответил тот и снова вздохнул. — Тот самый мсье Бернар, который почти ничего не видит, почти ослеп, но все же замечает, когда безрассудные девочки чиркают в темноте спички, тот самый мсье Бернар, которого надо водить за руку и который дает слишком добрые советы, чтобы им следовать, не так ли, Элизабет?

Элизабет не ответила. Теперь ей было неважно, если господин Бернар и поворчит на нее, по счастливой случайности единственным свидетелем ее предосудительного поведения оказался слепой, и она в этот миг почувствовала такое облегчение, что едва сдержала радостный смех.

— Итак, — продолжал он, — скажите, Элизабет, почему вы не спаслись бегством? Разве вы не прочли мою записку?

Девушка тихонько вернулась в то кресло, в котором сидела раньше, на тот случай, если вдруг зажгут свет.

— Я вышла в сад, — сказала она вполголоса, — но возле дома стоял какой-то человек. Он угрожал мне. Я испугалась и вернулась.

Эта ложь была принята с недовольным бурчаньем.